В.И. Вернадский

Записки Наталии Егоровны Вернадской

Буду понемногу писать воспоминания о семье Старицких и то не- многое, что мне известно о семье Зарудных, согласно Твоей просьбе, драгоценный мой, и посылать тебе отрывки эти в моих еженедельных письмах к вам. К сожалению, я очень мало интересовалась прошлым в молодости. Бабушка охотно рассказывала, но я ее совсем не расспрашивала.Отец дедушки был помещиком. Именье его находилось в Полтав- ской губ., он был очень небогат. У него было 4 сына и две дочери. Стар- ший сын Николай скончался в молодости. Второй сын – Егор Павлович был маленьким мальчиком отвезен в Петербург и помещен в Правове- дение, где воспитывался на средства брата его матери – лейб-медика Арендта. Мать дедушки (Наталия Федоровна) была остзейской немкой, очень образованной по тому времени женщиной. Она, кажется, где-то была гувернанткой и вышла замуж за вероятно малообразованного по- мещика (Павла Григорьевича Старицкого) и жила в глухом углу. Она отличалась необыкновенной добротой и все очень любили ее. Семья была очень дружная. Одна из дочерей, очень привлекательная девуш- ка, будучи невестой, заболела какой-то странной нервной болезнью и скончалась, другая сестра, Ольга Павловна, была доброй, но мало раз- витой женщиной. Она вышла замуж и после смерти мужа переселилась к матери, тоже овдовевшей. Она очень любила мать, но очень властной любовью. Она ревновала ее ко всем окружающим. Наталья же Федо- ровна очень любила людей и ей трудно было такое замыкание себя в одном обществе дочери. После Ольги Павловны были Петр Павлович и младший сын Александр Павлович.

Петр Павлович учился в Инженерном училище в Петербурге. Это был прелестный человек, необыкновенно доброй души, умный и честный. Но жизнь давалась ему с трудом. Он был рассеян и доверчив. Личная жизнь его сложилась тяжело. Он женился на грубой простой женщине, сварливой, отравлявшей ему существование. Она изменяла ему. Они разошлись. Но у дяди Пети было еще несколько романов, все неудачных, кроме последнего. Он полюбил очень порядочную женщи- ну, вдову с двумя девочками и сошелся с ней. Жениться он не мог, так как жена не давала ему развода. Это очень отравляло жизнь его новой жене, которая переживала это, как страшный позор. Вероятно, иначе ей трудно было относиться к этому, живя в провинции и встречаясь с людь- ми, которые смотрели на такое сожительство, как на смертный грех. От этого брака у дяди Пети было двое детей – Коля и Катя, которых вы знаете. Дядя Петя был очень привязан к новой семье. От предыдущих схождений у него были еще дети: сын Петя, очень хороший человек, типа своего отца – рассеянный и не приспособленный к жизни. Знаю, что Петя женился. У него была маленькая дочь, трагически погибшая на Кавказе при землетрясении. Она провалилась в трещину и исчезла на глазах отца и матери. После этого у него, кажется, еще были дети. Не знаю, что с ним потом сделалось. Кроме Пети и старшего сына, очень неудачного человека, у дяди Пети была еще дочь Лиза, рыжеволосая девочка. Лиза была немного моложе меня. Когда я была маленькой, дядя Петя приезжал с ней на Кавказ, где мы жили. Он там служил и поселил- ся у нас с дочкой. Мы очень полюбили ее и рады были ее обществу. Но они недолго жили у нас. Помню, были разговоры, что девочка очень за- пущенная (в смысле физическом). Конечно, ухода за ней не могло быть, когда она жила с дядей Петей, который и за собой не мог ухаживать.

Младший сын (Павла Григорьевича) – Александр Павлович, не по- лучил большого образования. Учился в военном училище. Не знаю, за- кончил ли его. Рано женился, очень был счастлив, имел трех сыновей – Владимира, Григория и Павла – и двух дочерей – Надежду и Наталью. Александр Павлович поселился в родовом имении, всю жизнь там хо- зяйничал и, кажется, был избран на службу по земству. Егор Павлович уступил ему свою долю прав на землю безвозмездно. С Петром Пав- ловичем и Ольгой Павловной было, кажется, устроено полюбовное со- глашение. Не знаю, на каких условиях, но все были такие благородные люди, что шероховатостей при этом не могло быть.

Дедушка Егор Павлович блестяще учился в Правоведении. По вы- ходе из училища он некоторое время служил в Петербурге. Затем был переведен на Кавказ в начале шестидесятых годов. Здесь он пробыл долгие годы. При его посредстве была проведена Судебная Реформа. Он был окружен всеобщим уважением и любовью. У него было много дру- зей среди грузин и армян, его сослуживцев. В нем было полное отсут- ствие честолюбия и только огромная любовь к делу и сознание долга. С ним был такой случай. Он отказался от места старшего председателя Су- дебной Палаты и уступил его некоему Оголину, место которого он занял (товарища председателя). Последний сделал высокомерную и резкую оценку дедушке. Дедушка страшно заволновался и тотчас подал про- шение об отставке. Это происшествие произвело большое впечатление в местном обществе. Великий князь Михаил Николаевич, выехавший в это время в С-Петербург, кажется, вследствие получения назначения Председателем Государственного Совета, вызвал дедушку к себе, состо- ять при нем. Вскоре он был назначен членом Государственного Совета и с тех пор служба его протекала в Петербурге.

В 1858 г. бабушка Мария Ивановна Зарудная ехала с своей теткой (сестрой ее матери, заменявшей ей всю жизнь мать, умершую, когда ба- бушке было три года) – Анной Михайловной Герсевановой, маленькой дочкой ее Наташей (впоследствии – Наталия Николаевна Рерберг) и с братом своим Сергеем Ивановичем Зарудным, с которым они встретились на пути – на пароходе по Рейну. Сергей Иванович ехал вместе с Егором Павловичем в Париж и пожелал его познакомить с своими род- ными. Бабушка поразилась и недоумевала необыкновенной любезности Егора Павловича. За обедом он сидел с ней рядом, говорил с ней, как с давно знакомым близким человеком, в его речи появлялись ясные на- меки на желание сближения с ней. Он, очевидно, сразу решил, что хочет жениться на понравившейся ему девушке, сестре его близкого друга. То, что она была его сестрой, сразу уничтожало необходимость каких-то этапов знакомства. Он сразу поверил в свое впечатление и понял ее. Же- нились они через несколько месяцев после этого знакомства в Харькове, где Герсевановы жили в собственном доме. После свадьбы молодые по- ехали сперва к матери дедушки. Бабушка (Мария Ивановна) и Наталия Федоровна горячо привязались друг к другу. Но приходилось скрывать свои чувства друг к другу, чтобы не огорчать Ольгу Павловну, всегда ревновавшую свою мать ко всем. Пробыв некоторое время в деревне, молодые уехали в Тифлис.

Мать Марии Ивановны скончалась вскоре после родов своего млад- шего сына Митрофана Ивановича. Осталась очень большая семья – сын Михаил Иванович, дочь Пелагея Ивановна, Сыновья Николай Иванович и Сергей Иванович, дочь Александра Ивановна, сын Виктор Иванович и трое маленьких – Маша, Дуня и Митрофан. Отец Марии Ивановны – Иван Сергеевич – был по тому времени очень образованный человек, он окончил Харьковский университет. Но он был вместе с тем человеком очень отвлеченным, страстно любившим уединение, часто чуждавшим- ся людей. Позже эти черты приняли болезненный характер. Он жил в деревне, не желал видеть никого, занимался больше всего садоводством.

У него были большие оранжереи. Он страстно любил цветы. Хозяй- ство было очень запущено. Когда дочь его Мария Ивановна за некоторое время до замужества захотела приехать к нему, он только раз принял ее, был очень ласков, но после того больше не приглашал к себе. По- сле смерти матери положение семьи было очень тяжелое. Сыновья учи- лись, все были очень способные и стояли на твердой почве. Младший – Виктор учился в Морском училище. Старших же двух дочерей хотели выдать замуж. При этом выяснилось различие характеров двух сестер. Пелагея Ивановна, к которой сватался богатый помещик Николай Ива- нович Иловайский, человек удивительно добрый, но малообразованный и неразвитой, и к которому у нее не было никакого чувства, подчинилась этому требованию. Как чему-то неизбежному. А Александра Ивановна (впоследствии Свечина) ответила, что не выйдет замуж и если ее будут заставлять, то она уйдет из дому и будет зарабатывать хлеб в качестве гувернантки. Ее так и оставили в покое, а Пелагея Ивановна вышла за Иловайского и поселилась с ним в огромном его степном имении на юго-востоке России. У них был единственный сын, очень красивый юноша. Он был военным. Служил в каком-то гвардейском полку. Очень рано он покончил с собой. Бедная Пелагея Ивановна ударилась в край- нее православие. Дела их по имению очень расстроились, Николай Ива- нович скончался, и она осталась одинокой старушкой без крова и без всяких средств существования. Об Александре Ивановне не пишу, так как вы ее историю знаете гораздо лучше меня.

Об Михаиле Ивановиче (старший в семье) знаю мало. Бабушка меньше любила его, чем остальных братьев и сестер, т.е. он был более далеким для нее. Она очень любила его жену. У них были дети – Варва- ра, Николай, Ольга, Маруся и Матвей. Последний, будучи 15 или 16-ти летним мальчиком лишил себя жизни. Говорили о какой-то романтиче- ской истории.

Николай Иванович был блестящим военным, очень красивый со- бой. Он был женат дважды. От первого брака была дочь Варвара и сын Александр. ОТ второго брака (по-моему) было несколько дочерей. Одна из них – Любочка – впоследствии вышла замуж за Федю Рерберга. Вар- вара себя посвятила воспитанию младших сестер. Александр был боль- шим оригиналом, очень красивый. Вторая жена (Николая Ивановича), рожденная Волкова, была женщиной со средствами. Николай Иванович очень рано скончался. Он полетел с лошади, долго болел, а затем что-то у него было еще желудочное после случайного отравления. Александр Иванович одно время пробовал управлять имением своей мачехи. Но дело у него не пошло. Я думаю, у него не было ни знаний, ни уменья. Он переехал в Петербург, пробовал учиться, брался за разные дела, но все было неудачно. А человек он был отличный. Он не так давно скон- чался.

Сергей Иванович учился и зарабатывал одновременно деньги на жизнь. Бабушка его страшно любила. Как тебе известно, Зоя Алексан- дровна Мясново, дочь помещика, влюбилась в него и решила выйти за него замуж. Помещичья среда, в которой она жила, была очень поверх- ностно культурна. Нравы были самые первобытные, жестокие. У З.А. был старик отец, который очень баловал ее. Она исполняла свою волю. Одновременно с бабушкой она выезжала в Харьков на балы. Дом Гер- севановых был в Харькове очень уважаемым и З.А. очень постаралась войти в него и подружиться с бабушкой, жившей у Герсевановых на по- ложении дочери. Там З.А. Встречала Сергея Ивановича. Когда Анна Михайловна Герсеванова с маленькой дочкой Наташей и племянницей Марией Ивановной Зарудной решили ехать за границу З.А. стала умо- лять, чтобы они ее взяли с собой. На все отговорки она отвечала новыми просьбами. Когда они ей сказали, что в их возке нет для нее места, она ответила, что может сидеть у них в ногах. Словом, она добилась своего и поехала с ними, зная, что в пути она встретится с Сергеем Ивано- вичем. Дело кончилось браком. Сергей Иванович говорил: сквернющее дело – придется на Зойке жениться … Дорогой на Рейне они ехали вме- сте с Сергеем Ивановичем и его другом Егором Павловичем Старицким.

Мне кажется, что я в первом листочке писала о том, как скоро дедушка Егор Павлович почувствовал, что Мария Ивановна для него единствен- ная девушка, на которой он хочет жениться.

Егор Павлович и Мария Ивановна поселились в Тифлисе. В 1859 г., после тяжелых родов, родился сын Николай. Он единственный из всех детей больше походил на Зарудных. У него были карие глаза и каштано- вые волосы, лицо смуглое. Он очень рано стал проявлять способности к рисованию. Дедушка, который все на свете делал для образования и здо- ровья детей, очень рано устроил общие уроки рисования, вести которые был приглашен хороший преподаватель. Вместе с нами на этих уроках участвовал Федя Бернштам (позже профессор Академии художеств по архитектуре) и двое старших детей Стебницких – Маня и Витя – оба теперь покойники. Мы все страшно любили эти уроки. Но я очень от- ставала на них от братьев. Особенно старший сразу выделился своим та- лантом. У него было удивительное чувство и понимание искусства. Ему не было еще и 14 лет, когда он был с отцом в картин ной галерее в Вене, где поразил его своей поразительной интуицией. Он сразу подходил к картине как тонкий знаток и ценитель и узнавал творения, принадле- жащие кисти того или другого художника. Нужно при этом сказать, что он был очень скромный, т.е. у него не было никакого самомнения. Так- же чутко он понимал и чувствовал искусство и в других областях. Он играл на фисгармонии с глубоким чувством, наслаждался литературой. Бабушка удивлялась, как тонко он понимал произведения искусства.

У него был удивительно привлекательный благородный характер, который привлекал к нему людей. Он очень был горячий, страстный и вместе с тем умел быть нежным. Не говоря о ближайших к нему лю- дях, он внушал глубокие чувства окружающим. Так, горячо был к нему привязан Федя Бернштам. Он до старости хранил это чувство, и оно связывало его со всеми нами. Бабушка через несколько месяцев после кончины Коли застала брата Пашу ночью в постели рыдающим о нем. Днем он скрывал свое гор, а ночью в одиночестве и тишине отдавался ему. Он очень был скрытный и сдержанный мальчик.

Дедушка страшное значение придавал изучению языков. В 1871 г. он решил, чтобы мама со всеми старшими детьми ехала в Германию, чтобы дети научились немецкому языку, который несмотря на бонн- немок не процветал, благодаря тому, что бабушка, отлично говорившая по-французски и по-английски, совсем почти не знала немецкого языка. Две младшие девочки, Мака и Нина оставались с дедушкой и грузинкой Марией Ивановной, очень доверенным человеком родителей. Она была очень ловкая, быстрая, смелая, помогала дедушке по делам стройки, а бабушке по хозяйству, иногда с детьми. Она была худая с темными воло- сами и лицом изрытым оспой. Могу себе представить, как тяжело было бабушке уезжать, оставляя крошечную Нину, Маку, всю созданную ею жизнь! Поехали мы на лошадях и в карете. Заехали к бабушке Наталии Федоровне в деревню. Помню бесконечный путь, ночные остановки на станциях. Не знаю, из этого ли путешествия или предыдущих осталось воспоминание о каменных фигурах, встречаемых по пути. Мне объяс- нили, что это остатки идолов (языческого времени), кое-где сохранив- шиеся. О пребывании у бабушки ничего не помню. Это последний раз, что мы туда ездили, т.к. в Дрездене бабушка (Мария Ивановна) получи- ла письмо о ее кончине. Помню, что бабушка плакала, читая письмо, и сказала нам о случившемся. В Дрездене двух старших мальчиков Колю и Пашу поместили в школу Беме, меня в пансион Edlinger полупанси- онеркой. Я возвращалась домой ранним вечером. Но я до того чувство- вала себя несчастной в этой полутюрьме, как мне казалось, главное же почему-то не могла вынести прогулок по парам в городе, мне казалось, что все на меня смотрят, и я готова была провалиться сквозь землю. Я так много плакала, что мама решила оставить меня просто приходящей. Конечно, на этом потеряны были порядочные деньги, т.к. вперед было уплачено за обеды и пр., мама была недовольна мной, но все-таки, оче- видно, не могла вынести моих слез и отчаяния. Позже, когда я привыкла к пансиону, я сама удивлялась себе, что устраивала такие драмы. Маль- чики не очень были довольны школой. Их поражало как учителя били немецких мальчиков линейкой по пальцам (их не трогали), вообще весь строй школы был чужд русским мальчикам. Очень большой ломкой был этот эксперимент – этот отрыв от правильного учения в русской гим- назии, тогда поставленной крайне сурово, с огромными требованиями древних языков. Коля терял год. По возвращении же он должен был держать экзамен, кажется, в четвертый или пятый класс. Между тем, времени на подготовку не было, курс же немецкой школы совершенно не совпадал с курсом русской гимназии. Весной Коля двинулся в путь с отцом, который приехал нас навестить и увезти Колю. Сами мы должны были еще провести лето за границей. Приехали в Тифлис ранней осенью.Помню мое волнение и радость при возвращении в Тифлис. Был вечер. Город был освещен огнями, и сердце мое было переполнено восторгом и любовью. Мне казалось, нет милее и дороже города, чем Тифлис. Маленькие девочки уже спали, когда мы приехали. На следу- ющее утро, проснувшись, я услышала звук детского голоска. Вскочила с постели и пришла в восторг от маленькой Нины, весело болтавшей и радовавшейся возвращению ее мамы, сестер и братьев. Она была пре- лестной девочкой.

Зима прошла для Коли в усиленных занятиях. Много было запу- щенных предметов, курс древних языков огромный. С нами из Дрездена приехала молодая немка Альма. Очень хороший человек, но с ужасным характером. И мы все постоянно спорили с ней на политические темы – где лучше, в Германии или в России. Под влиянием этих споров, у нас у всех развился страшный патриотизм. Спор доходил до криков и ссор.

Приехала с нами еще англичанка – гувернантка, miss Gordon. У нее был высочайший шиньон, обращавший на себя всеобщее внимание. Она оставалась у нас недолго. У нее оказалась какая-то женская болезнь, и она уехала назад в Англию. Мне очень было жаль ее, не потому, чтобы я ее любила, но потому, что она оказалась такой несчастной.

Весной мы поехали в Коджоры. Дедушка купил там прелестное место. Наверху стоял домик, довольно поместительный с большим балконом и прилегавшим к нему флигелем. Дедушка собирался еще его перестроить согласно нуждам семьи. Он обладал удивительным та- лантом архитектора и большой любовью к стройке. Под балконом был сарайчик, где помещались корова и лошадка, купленная Коле. От дома шел большой луг, по сторонам которого росли деревья, налево внизу был наш собственный лесок с ручейком. Можно себе представить вос- торг всех нас, когда мы очутились в этом раю. Но по приезде Коля был почему-то невеселый, все ложился на скамейки и полеживал. Смутно помню, что он тут высказывал какое-то мрачное настроение. С нами приехал M-r Castel, о котором я писала раньше. Это был прелестный старичок француз. Он обожал всех нас, но особенно был привязан к Коле. С нами же была и Альма, и горячие споры с ней продолжались!

Скоро Коля слег. Болезнь его продолжалась долго. Сперва военный врач, единственный находившийся поблизости, определил лихорадку – малярию и долго на этом стоял. Пока, наконец, не выяснился брюшной тиф в очень тяжелой форме. Несколько раз казалось всякая надежда на выздоровление исчезала, потом внезапно ему становилось лучше, и все опять жили надеждой. Флигелек, в котором раньше помещалась бабуш- ка с малышами, был приспособлен для Коли и бабушки. Он лежал в ле- вой комнате, направо была довольно большая проходная комната и еще пустая комната направо от нее. Всех малышей перевели в дом. Помню, я раз вошла к нему, когда ему было уже очень плохо. Он мне сказал: поце- луй меня. Это было чуть не последнее мое свидание с ним. За несколько дней до его кончины у него сделался Антонов огонь на щеке. Но затем опасность миновала. Бабушка и дедушка ожили. На радостях дедуш- ка повел нас гулять к священному дереву, находившемуся в нескольких верстах от Коджар. Мы все были очень веселы и радостны. День был великолепный. Дерево оказалось увешанным всякими предметами, и мы с интересом его разглядывали. По возвращении застали бабушку на маленьком балкончике с крылечком у флигелька. Она была очень встре- вожена. Коля бредил, наступило резкое ухудшение в состоянии его. Помню, как сердце упало при словах мамы. Так это было неожиданно и такой контраст с веселым настроением прогулки. После того улучшения уже не было. Все шло к концу. Через несколько дней он был без созна- ния. Мама, не отходившая от него ни на шаг, ушла в дом. Я была с ней на балконе, когда папа пошел узнать, как Коля себя чувствует. Когда он вернулся, мама по лицу его узнала, что все было кончено. Мы все трое бросились друг к другу в объятия. Мне показалось, что что-то острое вонзилось мне в сердце. С тех пор прошло 62 года, но до сих пор не могу без страшной боли вспоминать пережитое. Его похоронили на другой день в Тифлисе на маленьком кладбище (Салалажском). Дедушка один был на похоронах. Бабушка была в состоянии почти невменяемом от отчаяния. Детей дедушка не взял с собой, я думаю, из-за опасения за- ражения тифом. Кто-то из посторонних, присутствовавших на похоро- нах, говорил, как жалко ему было дедушку, в одиночестве хоронившего сына. Бабушка не в состоянии была и позже быть на могиле Коли. Мне кажется, она на ней не была ни разу. Мы через несколько дней уехали из Коджар, где все было полно пережитым.

В Тифлисе мы переехали на новую квартиру, чудно отделанную для семьи отцом. Помню, как мы въезжали в нее. Все рыдали. Здесь через несколько дней маленький Георгий заболел тифом. На время его болезни бабушка как будто пришла в себя и ухаживала за ним. Когда он поправился, ее состояние опять ухудшилось. Она не находила себе ме- ста. Она, которой все держалось в семье, через руки которой проходила вся жизнь в крупном и малом – она все больше устранялась от всего. Некоторые дни она не выходила из своей комнаты, запиралась, разби- рая всякие вещи Коли, живя воспоминаниями. Все хозяйство перешло в руки маленькой Ани. Удивительно, как такая маленькая девочка могла вести большой дом (повар и лакей – грузины). Я была в гимназии и в стороне от всего этого. В ней же сказались удивительные способности, прямо талант (к хозяйству) и страстное желание быть полезной. Мама, воспользовавшись предполагаемым отъездом тети Наташи (Герсевано- вой-Рерберг) в Петербург, решила присоединиться к ней и взять Маку с собой, чтобы показать ее в Петербурге врачам и выяснить, что с ней и как быть в дальнейшем. С ее отъездом ведение дома всецело перешло в руки Ани.

Мы с Пашей ходили в гимназии свои. Я страстно увлекалась об- ществом девочек, занятиями, уроками русского языка и всей жизнью гимназии. Помню, какая двойственная жизнь у меня была: в глубине души – горе, я почему-то не могла думать о земле, в которой лежал Коля. С другой стороны, страстное увлечение жизнью. Я запирала на ключ, не позволяла себе думать о горе и научилась жить собственно внешней жизнью. Не знаю, вытекало ли это из моего характера или я выработа- ла этот способ борьбы, чтобы уйти от страдания. Я думаю, все люди или переживают горе до конца, или спасаются от него, запирая от него свою душу. Бабушка, очень экспансивная и страстная, отчаянно напада- ла на классическую систему графа Толстого, которой она приписывала надрыв здоровья Коли. Но с течением времени она все меньше была в состоянии говорить с другими о Коле. Она уходила к себе в комна- ту, где у нее были его портреты, его книги, его рисунки. Там она жила воспоминаниями о нем и много плакала. Но с другими она перестала произносить его имя. Поездка в Петербург не принесла облегчения ее состоянию. К весне к нам приехала тетя Дуня Голицина с дочкой Варей. Варя была взрослой девушкой, очень красивой, очень любившей вы- езжать, любившей ухаживания и общество молодых людей. Конечно, ничего подобного она не могла найти у нас в доме, но в Тифлисе жила ее кузина, собственно тетка, Наталья Николаевна Рерберг, рожденная Герсеванова, дочь бабушкиной тетки Анны Михайловны, которую ба- бушка любила как мать. А мы все дети страшно любили тетю Наташу, были увлечены ее красотой, оригинальностью, бурностью и прелестью ее личности. Она была очень красива: чудные карие глаза, довольно глу- боко сидящие, с надломанными темными бровями над ними, темными непокорными крупными кудрями волос, прелестным профилем, доволь- но большим ртом, удивительно симпатичным. Мне все в ней нравилось и вызывало восторженное чувство. В ней не было никакой приторности, она часто бывала резка, но благодаря глубокой доброте, эта резкость сменялась пониманием и лаской. Удивительное остроумие делало раз- говор с ней обаятельным. Мои братья тоже восторженно относились к ней. Очень многие ее любили. У нее был маленький сын Федя. Муж ее был замечательно честный, порядочный, хороший человек, но между ними собственно ничего не было общего, не могло быть настоящего понимания. Он был немец, очень флегматичный, спокойный человек. Конечно, онги не могли быть счастливы друг с другом, хотя оба понима- ли и ценили достоинства другого. Тетя Наташа увлеклась одним очень умным и по-видимому, значительным человеком. Она была слишком глубоко честна, чтобы скрыть свое чувство от мужа. Драма эта длилась довольно долго. В конце концов, я думаю, в ней восторжествовала лю- бовь к мужу. Но в нем очень много было надорвано, хотя он продолжал любить ее и верить ей. У них была большая квартира с садом около Инженерного дома, где часто играла музыка и был театр. Они жили от- крыто. Многие военные бывали у них запросто. Варя все время прово- дила у Рербергов и очень веселилась. Там она познакомилась со своим будущим мужем С.М. Духовским. Летом тетя Дуня с Варей уехали к себе домой в деревню (Харьковской губ.), куда к ним вскоре приехал Сергей Михайлович.

Этой осенью в гимназии произошла «история», в которой и я ока- залась замешанной. У нас сменили на один год учителя русского язы- ка Федора Михайловича Арванитаки другим плохеньким учителем. Мы только что начали наслаждаться замечательными уроками Федора Михайловича, человека исключительно талантливого и выдающегося, умевшего пробуждать мысль в умах своих учениц, как известие о на- значении другого учителя как громом поразило нас.1* Конечно, среди учениц были и равнодушные, но они подчинились инициативе других девочек, и мы, скопом, попарно, к великому удивлению всех классов, 1Директором был Лев Николавевич Модзалевский, отец Бориса Львовича.

В то время – это был 1874 год – в столицах шли студенческие беспорядки. Начальство наше страшно перепугалось. Решили сразу замыть историю. Нас всех оставили в классе. Одну девоч- ку – Мухину – исключили из гимназии для острастки. Сделали строгий выговор всему классу и обещали всякие возмездия, если сразу не пре- кратятся волнения. Отчего была исключена Мухина, совершенно неиз- вестно. Это была бедная девочка, воспитывавшаяся на казенный счет, — скромная, незаметная, стоявшая в стороне от всего этого дела.

Стали поговаривать, что не Мухина виновата, а Старицкая, Весе- ловзорова, Преслова, Тер-Асатурова и другие. Начальница гимназии, женщина добродушная, но бестактная, сказала в классе, что всем из- вестно. Что виновата во всем этом я. Мое положение было страшно неудобное и неловкое. Мы еще раньше стали хлопотать за Мухину. Ее вернули. Я объяснялась еще с начальством. Как бы то ни было, но по- немногу все страсти улеглись. Учителя сменили. Мы нового, конечно, ненавидели, но воля начальства, а не наша восторжествовала. Утешала мысль, что с осени следующего года к нам опять должен был вернуться Федор Михайлович преподавателем русского языка. В городе говорили об этой истории и называли меня ее виновницей. Конечно, положение отца делало это интересным и забавным. Меня многие знакомые под- дразнивали.

Паша учился в реальном училище. К нему приходили разные вели- ковозрастные товарищи, некоторые очень странные. Все больше чудаки. Пашу как будто тянуло к ним. У него развилась страсть к охоте. Еще раньше он стал увлекаться ею. Он уходил на несколько дней с каким- нибудь старым дядькой, обуреваемым такой же любовью. По-видимому, он стрелял очень хорошо, потому что всегда возвращался с нагруженной ягд-ташей. Он страстно любил природу, и стрельба также, по-видимому, приносила большое удовольствие. Родители, хотя и беспокоились за него, но не препятствовали ему в этом увлечении. Я думаю, что охо- та очень помогла ему перенести тяжелые испытания. В училище он не стремился к первенству и не обладал никаким честолюбием в этом от- ношении. Он старался только переваливать из класса в класс. Товарищи очень любили его. Он с детства умел очень передразнивать людей. Он выбирал самые необыкновенные типы и изображал их. Так он внезапно превращался в старую старушку с трясущейся шеей и уморительным выражением лица, которая приходила, кажется, чинить белье бабушке. Удивительно, как лицо мальчика могло так преображаться и изображать черты увядшие с таким поразительным сходством. Также точно он изо- бражал голоса, ужимки. В нем были поразительные задатки сделаться замечательным комическим актером. Вероятно, так часто пропадают таланты.

По возвращении мамы Аня стала понемногу учиться, но продол- жала деятельно помогать бабушке. На следующий год в нашем доме открылась маленькая группа для детей, и Аня туда поступила. Мне ка- жется, учительница не была очень удачной. Так, как будто вспоминала Аня. После кончины Коли мама отправила Альму обратно в Дрезден. Она почти одновременно с Колей (чуть-чуть позже заболела) была боль- на тифом, но поправилась. M-r Castel тоже через год уехал от нас. Мы очень жалели его. Я не знаю причины, по которой бабушка рассталась с ним. Может быть слишком тяжелы были воспоминания. Я думаю, ему очень тяжело было уезжать. Первый год моего пребывания в гимназии он всегда сам отводит меня в гимназию и приводил домой. Он непре- менно сам нес мою сумку с книгами. Как всегда, всячески баловал нас. Осенью следующего года у нас опять стал преподавать Арванитаки. Уроки очень много давали нам. Был также еще очень хороший учитель математики Альбрехт Давид Иванович. Географию и историю препода- вал Михайлов. Учения было поставлено очень серьезно и основательно. Великая княгиня Ольга Федоровна иногда посещала гимназию, кото- рая была под ее покровительством. Она тогда всегда вызывала меня и говорила несколько приветливых слов. Я делала реверанс, была очень сконфужена и убегала с удовольствием в класс. Кроме меня она вызывал мою соученицу Белик, дочь полицмейстера. Это была очень миленькая девочка, толстенькая и розовая. Весной перед экзаменами Белик исчез- ла. Затем появилась страшно изменившаяся – желтая и страшная. Девоч- ки к ней бестактно приставали с вопросом, что с ней. Ей видимо было неприятно, и она отвечала с нетерпением. Затем она опять исчезла, а по окончании экзаменов вдруг разнеслось известие, что Белик скончалась. Класс был очень потрясен.

Первое и второе лето после смерти Коли мы жили в Белом Клю- че на даче. Там же неподалеку от нас жило семейство Пенчинского. Он был директором военного училища. У них были два сына и дочь. Они были поляки. Дочь Зося была на несколько лет старше меня, но она почему-то отнеслась ко мне, как к ровне, постоянно навещала меня, зазывала к себе, привлекала в свою молодую компанию. Старший сын Собис был несколько старше Паши, но тоже страстный охотник, так что это их очень тесно связывало. Они вместе постоянно уходили на охоту. Младший мальчик Тося был одних лет с Георгием. Но Георгий был в от- чаянии, когда Тося приходил к нему. Помню, раз он вбежал в столовую, лицо его выражало ужас, с возгласом: Тося пришел! Тося был славный мальчик, но Георгий дорожил своей свободой и своим временем. Мама по-прежнему была в почти невменяемом состоянии. У нас же детей жизнь брала свое. Мы много гуляли, ездили в дрогах на прогулки. Пом- ню, как мы раз вечером возвращались с какой-то прогулки. Нас застигла гроза. Было темно, шел дождь, и ветер поднялся сильный. Мы быстро ехали, и сучья каких-то кустарников хлестали наши ноги. К концу лета внезапно одним вечером заболела М-м Пенжинская. Они прислали за мамой, растерянные. Вызвали врача, отца из Тифлиса, но, несмотря на все меры, она на следующий день скончалась. У нее оказался заворот кишек. Вся семья переехала в город. Событие это – осиротелость семьи при исчезновении матери – произвело очень сильное впечатление на ба- бушку. Оно как бы показало ей, какой тяжкий урон наносит ее собствен- ной семье ее состояние. Она сильно подтянулась и с таким поворотом мы переехали в город осенью.

Следующее лето 1876 г. мы опять провели в Белом Ключе. Этот раз ПЕнчинскиз там не было, но Зося и Собис приезжали к нам и проводили несколько дней. Собис очень похудел, он всегда был худой, а тут очень еще изменился. Но это не отражалось на его увлечении охотой. Они также исчезали с Пашей, и были оба неутомимы. Во второй его приезд он вдруг захворал. Вызвали врачей, его отца и сестру, но у него оказа- лась в очень сильной степени и очень запущенная сахарная болезнь. Он страшно много пил воды, квасу и у него постоянная была жажда. Он, вероятно, не выдержал при этом какой-нибудь случайной болезни, мо- жет быть простуды, и через несколько дней скончался. Мы после того не оставались долго на даче и переехали в Тифлис, кажется, в середине или в конце августа, когда там было еще очень жарко.

Зиму 1876-77 гг. я была в VI классе. Занятия шли правильно, но я почему-то меньше стала увлекаться гимназией. Хотя уроки Арванитаки я по-прежнему страшно ценила и любила и с подругами тоже мне быва- ло весело, но все же прежнего увлечения почему-то не было. Помню, что помимо главных своих подруг, я сошлась с одной девочкой, не помню ее фамилии (не Калитина ли?). Она была высокая брюнетка. Очевидно, родители ее были из левых кругов. Она рассказывала мне про Женеву и про женское образование там, про Петербург и студенческие волнения.

Чтоб наших разговоров не слышали, мы забирались в переднюю к вешалкам с платьями и там беседовали. Это было уже к концу зимы, а весной папа решил нас опять отправить за границу. Его как всегда беспокоил вопрос об иностранных языках, ради которых он готов был пожертвовать правильным учением в гимназии – моим и Пашиным, в уверенности, что мы с ним сможем догнать утерянное в будущем. Глав- ное же ему предстояло переезжать в Петербург и так как служебное по- ложение его еще не совсем окончательно определилось, то удобно было семье переждать где-нибудь за границей, до окончательного его выясне- ния. Мы поехали весной 1877 г. С гимназией сне далеко не так тяжело было расставаться, как если бы это случилось годом или двумя раньше. Поехали мы по новой железной дороге только что открытой между Тиф- лисом и Владикавказом или Поти (к стыду моему не помню), оттуда дальше через Харьковскую губ., где должны были остановиться на не- делю у тети Дуни. Очень много было разговоров об опасности ехать в поезде, ехавшем первый раз. По этому случаю ехало всякое железнодо- рожное начальство. Оно было очень внимательно к бабушке. По приезде нас поздравили, что путь совершился благополучно. Тетя Дуня с мужем жили в крошечном, очень хорошеньком доме, совершенно игрушечном. Кругом был сад. Федор Григорьевич (Голицын) был замечательным са- доводом и у него росли чудные цветы. Рядом с ним начинался парк Дол- жика. В глубине его стоял роскошный дом-дворец, где жил сын Федора Григорьевича от первого брака, Дмитрий Федорович с женой Мар. Ал. и детьми. Тетя Дуня ужасно счастлива была нашему приезду. Она ужасно любила бабушку и всячески старалась веселить детей.

Оттуда мы поехали на Берлин, где остановились дня на два. Мама повела меня к какому-то известному врачу. Они беспокоились, что я каш- ляла уже месяца два и вообще плохо выглядела. Доктор не нашел ничего в легких, только небольшое малокровие и послал на воды в Швальбах, куда, как мы убедились, он послал всех одновременно с нами, ждавших очереди в его приемной. Там мы провели, кажется, шесть недель. Пом- ню, что мы много гуляли в парке. На музыке мы познакомились с не- сколькими русскими семействами: какой-то г-жой Тишиной, у которой были две дочери: старшая 13-летняя девочка, совершенно походившая на взрослую – бледная, с красивым профилем – и вторая девочка лет девяти, очень симпатичная и славная. Старшая же считалась больной и была какая-то избалованная, я думаю очень ее портили восхваления ее красоте. Мать – добрая женщина, но не хватавшая звезд с неба, не ограждала ее от преждевременных поклонников. Кроме нее была жена военного, генерала Розенберга, с дочерью молоденькой. Обе очень слав- ные. И наконец, жена Лорис-Меликова Нина Ивановна с двумя дочерьми Марiе и Лизой (кажется, так звали вторую) и кажется, двумя сыновьями. Нина Ивановна была необыкновенно любезна с бабушкой. Через мужа она по Кавказу знала о дедушке и всячески старалась выразить ей свое уважение, приязнь. Марie была несколькими годами старше меня, но от- носилась ко мне, несмотря на мои шестнадцать лет, как к подруге, всюду бегала со мной, поддерживала самые дружеские отношения. Она была очень умна и остроумна. Некрасивая собой, с крупными чертами лица, сильная брюнетка, она походила на отца. Вторая сестра, кажется Лиза, была по возрасту между мной и Аней, очень хорошенькая, с мелкими правильными чертами, напоминавшими материнские. Лорис-Меликов был тогда на вершине славы, и его семья в маленьком немецком курорте обращала на себя всеобщее внимание. Нина Ивановна держалась очень тактично и скромно. Марie же была полна сознания выдающегося поло- жения отца, хотя старалась не показывать этого. Трудно было, чтобы та- кое царское возвеличение людей не вскружило головы. Слышала позже, что вторая дочка вышла замуж, Мария осталась одинокой. Они после падения отца все жили за границей.

Из Швальбаха мы переехали на зиму в Висбаден. Я очень жалела, что выбор пал на Висбаден, а не на какой-нибудь большой город, где бы я могла многое увидать и поучиться. Но я теперь понимаю очень хорошо родителей, что они остановились мыслью на маленьком, хорошеньком, благоустроенном городке, где всем было привольно, где маленькие дети могли хорошо учиться. Паша же и я, мы все равно были на год, так ска- зать, оторваны от почвы. Аня и Георгий поступили в школы. Паша как будто бы поступил в какую-то школу и брал частные уроки по математи- ке и другим предметам. Я же очень безалаберно провела зиму, не захоте- ла поступить в какой-нибудь пансион. Больше всего читала английские романы, ходила на некоторые лекции, читавшиеся приезжими учеными и брала уроки французского языка. Несколько уроков по математике мне дал Пашин учитель. Но это был очень скромный человек и какой-то оригинал, очевидно очень малосведущий математик. Он вскоре объявил маме, что не может меня больше учить, так как я знаю все, что он зна- ет. Между тем, я математик была очень слабый. К сожалению, на этом прекратились мои попытки серьезного учения. Весной мы двинулись в Удриас, где Зоя Александровна по поручению мамы наняла нам дачу в соседстве с той, которую они занимали сами.

Помню серенький день 20 июня 1878 г., когда мы все дети в двух карафашках подъехали к даче Зарудных (багаж тут же следовал отдель- но). Вызвали Зою Александровну, высыпали вокруг нас малыши. Млад- шие Варя и Ваня были очаровательными крошками лет четырех – пяти.

Зоя Александровна нас тотчас отвела в нашу маленькую дачу, рас- положенную в нескольких шагах оттуда в лесу. Большая дача Зарудных стояла на берегу моря в открытом месте. С подошедшими Машей и Ка- тей мы встретились церемонно, поздоровавшись за руку, пока бабушка нам не сказала: поцелуйтесь же, дурочки. Я попросила их тотчас пойти на берег моря. С этой минуты мы в течение всего лета были с ними неразлучны. Гуляли, читали вместе и главное разговаривали без кон- ца. Саша был в ту пору серьезным мальчиком, на вид очень вдумчи- вым, державшим себя особняком от остальных детей. Только иногда он расходился и тогда остроумными выходками, заразительным весельем объединял всех. Часто же он был очень мрачен, нелюдим, придирчив и резок, если к нему приставали. С Пашей он тотчас очень сошелся и дружба их никогда не прерывалась, несмотря на различие характеров и все житейские испытания. Сережа был отчаянным шалуном и удиви- тельно смелым мальчиком. Он был очень красивым с блестящими чер- ными глазами и открытым лицом. Настя была очень милая привязчивая девочка. Она обожала свою сестру Машу. Зоя была моложе ее, я мало видела ее в это первое лето, а потом обе они поступили в институт. В день нашего приезда Сергея Ивановича не было дома. Когда мы узна- ли, мы все страшно полюбили его. Он очень часто приходил к нам на дачу и часами сидел с бабушкой. Он, видимо, спасался от стычек с Зоей Александровной и отдыхал в спокойной мирной атмосфере, к которой стремился всей душой. Он рассказывал бабушке про сцены Зои Алек- сандровны, ища в ней сочувствия. Бабушка рассказывала ему про свое горе. Так они проводили целые часы вдвоем. В середине лета к бабушке

100

приехала погостить тетя Дуня. Она была удивительно живая и веселая, большая затейница. Она любила всякими маленькими неожиданностя- ми прерывать и разнообразить правильный распорядок жизни. С нами вместе она с увлечением купалась в море, ездила в трясучей карафашке к знакомым в соседнее местечко и очень любили ходить пить кофе в крошечную кофейную, ютившуюся в лесу в диком месте на некотором расстоянии от нашей дачи. В Удриас иногда приезжал дедушка, который по делам службы жил один в Петербурге.

Несмотря на мое страстное увлечение дружбой с Машей и на весе- лье этого лета, меня начала заботить мысль о моем дальнейшем учении. Маша кончила курс семилетней казенной Литейной гимназии этой вес- ной и собиралась при первой возможности (т.е. когда ей удастся угово- рить мать) поступить на Высшие Женские Курсы. Пока (она) решила заняться музыкой. Катя была в последнем 7-ом классе той же гимназии. Мне предстоял выбор или поступить в 7-ой класс (у меня было свиде- тельство о прохождении шести классов гимназии) или держать воль- нослушательницей. Я предпочла последнее (конечно, совершенно на- прасно во всех отношениях). Дедушка обещал мне привезти программу для подготовки к экзаменам. Я с волнением и нетерпением ждала его приезда. Но он, озабоченный вопросом моего здоровья, не торопился с программой и приехал без нее. Для меня это было страшным ударом. Я ударилась в слезы, которые никак не могла остановить. Тетя Дуня при- думала меня выманить в окно, чтобы вместе отправиться пить кофе в лесную кофейню. Я вылезла в окно, чтобы скрыть от посторонних взо- ров вспухшее мое лицо. Прогулка лесом и общество тети Дуни успоко- или меня. Мы очень весело с ней выпили кофе, и я уже в совершенно новом настроении вернулась домой.

Осенью переехали в Петербург. На первых порах взяли меблиро- ванную квартиру Трут. Сами Трут на год выехали не знаю куда и отда- вали внаймы свою квартиру. Бабушка к весне ездила в Тифлис за остав- шейся там нашей собственной мебелью, так что в следующем году мы уже наняли большую немеблированную квартиру у самого Таврическо- го сада (угол Потемкинской и Кирочной или Сергиевской). В квартире Трут у нас была большая столовая и большая гостиная. К нам стали собираться по воскресеньям родственники и к обеду приходило иногда совершенно неожиданно много народа. Это очень тяготило маму, т.к. никогда нельзя было знать заранее, сколько явится людей. Они не жда- ли приглашения, а приходили один за другим, зная, что встретятся и очевидно считая «вход свободным». Это стало очень затруднительным. Среди этих людей были некоторые, которых бабушка усиленно пригла- шала и даже ждала, как две старшие девочки Зарудные, и их отец и еще другие. Но приходили также гораздо более дальние, которые очень за- громождали собой квартиру, стол и пр.

По приезде в Петербург Паша поступил в подготовительное учи- лище, чтобы держать выпускные экзамены в реальное училище для по- ступления в технические высшие учебные заведения. Мне папа достал желанную программу, и я начала усиленно заниматься. Ко мне приходи- ло два учителя: по русскому языку и по математике. К остальным пред- метам я готовилась самостоятельно. Как вспоминаю, учителя были хотя и очень милые, но довольно средние. Они не давали ничего сверх про- граммных требований. Но так вероятно и следовало. Эту первую зиму у нас жила Варя Зарудная (позже Ипполитова-Иванова), только что при- ехавшая в Петербург, где она поступила в консерваторию. У нее была отдельная комната, где она много работала и пела бесконечные гаммы. Впрочем, она мало времени проводила дома. Эту же зиму приехала в Петербург Соня Свечина, которую мы все ужасно любили. Она была прелестная, миниатюрная с большими черными ласковыми глазами, с клоком темных волос, которые она постоянно теребила. Я ее прозвала капелькой. Она что-то переживала и часто бывала в слезах. Она очень дружна была с Варей. К нм, как мне кажется, в эту же зиму 1878 – 1879 гг. стали иногда приходить Михаил Михайлович Ипполитов-Иваноа и Владимир Никанорович Ильинский. С последним Варя пела романсы. Мих. Мих. аккомпанировал, наклонял голову то вправо, то влево в соот- ветствии с мелодией. Все восторгались их пением.

Страшным ценителем его был Николай Зарудный, Варин брат. Он учился в Инженерном училище и по воскресеньям всегда бывал у нас. Также часто бывал и Поля Герсеванов, сын Никтополиона Николаевича, блата любимой нами тети Наташи. Поля учился в Кавалерийском учи- лище (он, пожалуй, появился годом или двумя позже этой зимы). Паша брат тоже очень увлекался пением и музыкой.

Теперь хочу рассказать про нашу дружбу с Машей в ту первую пору молодости. У меня давно была страшная потребность иметь друга. В гимназии у меня было несколько подруг, которых я очень любила, но друга не было. С Машей нас сразу повлекло друг к другу. У нас масса было общих интересов и мыслей. Мы не могли достаточно наговорить- ся. Мы читали вместе в Удриасе и гуляли. Братья и сестры старались нас разлучить, врывались в комнату, в которой мы беседовали, бегали за нами на прогулках. Для них это было игрой, а мы не знали, как от них спрятаться. В каждом чувстве между двумя людьми один больше любит. Я конечно сильнее любили, хотя Маша, очень экспансивная и страстная, бурнее выражала чувство. Она говорила, что любит меня больше жизни и т.д. Для меня все это было ново и увлекательно. Но тотчас начиналось и разочарование. Маша была необыкновенно привлекательна и во мно- гих пробуждала горячее чувство дружбы. Так, ее любили сестры Катя и Настя, учительница, которая жила в Удриасе для занятий с маленькими детьми, подруги в Петербурге и т.д. Она часто бросала меня для разго- воров с другими подругами и этим часто возбуждала во мне отчаяние.

Подготовка моя к экзаменам послужила оздоровляющим отвлечением от слишком сосредоточенного чувства. Оно постепенно вошло в норму, хотя много еще было мелких драм и трагедий. К весне я выдержала эк- замены благополучно, но оказалось, что для права поступления на кур- сы нужно было все предметы выдержать главными. Я предполагала в будущем это сделать.

Летом Зарудные переехали на дачу в Гатчине. У них был малень- кий домик в самом парке, который Зое Александровне удалось нанять по протекции и знакомству. Мы же никуда это лето не поехали. Я не- сколько раз ездила к Зарудным и проводила у них по несколько дней. Мы чудно гуляли и очень весело проводили время. Недалеко от их дачи была мраморная лестница, спускавшаяся к морю. Мы там сидели и чи- тали и спорили. Маша увлеклась музыкой. Она по пяти-шести часов в день играла на фортепьяно и брала уроки у Малоземовой. Она стара- лась убедить свою мать, чтобы та отпустила ее на курсы. Она придумала для этого целый план. Они должны были прочесть вместе «In Reich und Glied Spielhagen’a». Маша рассчитывала на сцену, где Сильвия, пере- живая целую бурю в своей жизни, говорит, что каждый человек должен иметь право жить, как он хочет и считает нужным. Она заволновалась, какое эта сцена произведет впечатление на ее мать и надеялась, что она заставит ее понять, что задерживать ее насилу от поступления на курсы она не имеет права. Не помню, какое впечатление вынесла Зоя Алек- сандровна, но в этом году Маше еще не удалось осуществить свое за- ветное желание. Она поступила на курсы только в следующем году. Зоя Александровна неожиданно и внезапно, как это иногда с ней случалось, сняла свое veto и дала разрешение. Конечно, торжество было большое. Курсы тогда помещались на Сергиевской, недалеко от Летнего Сада. Но я забегаю вперед.

Зоя Александровна ужасно любила всякие grandeur’ы. Сама непре- менно пожелала представиться ко двору. Сережу поместили в Пажеский корпус, Сашу в Правоведение, младших дочерей в институт и т.д. Дядя Сергей смог только настоять на помещении двух старших дочерей в гимназию. На дальнейшую борьбу с ней у него не хватило сил. Она меч- тала о вывозе Маши и Кати ко двору, о выдаче их замуж за каких-нибудь знатных богатых людей и пр. Все это было очень чуждо дяде Сергею. Старшие же дочери (и Саша) обожали отца. Он очень много с ними воз- ился. Сам подготовил их в гимназию, гулял с ними. У них была огром- ная квартира на Кирочной. Комната Маши и Кати была в самом дальнем расстоянии от входа, очень большая с огромными окнами, выходивши- ми во двор Протестантской Кирочной церкви. Она была совсем в сто- роне от квартиры, от которой ее отделяла комната Laure, молодой их гу- вернантки-француженки, и широкий коридор. Огромный кабинет дяди Сергея был направо от входа, за ним большая зала, гостиная, детские и спальня Зои Александровны. С левой стороны была большая столовая и за ней Сашина комната. Мы, смеясь, называли его комнату «циниче- ской». Он не допускал прислугу прибирать ее и когда у него завелись клопы, и Зоя Александровна распорядилась в его отсутствии произве- сти генеральную уборку, он вернувшись ужасно протестовал и кричал: «Где мои клопы?». Дядя Сергей с увлечением занимался переводом «Ада» Данте с итальянского языка. Он собирал нас в своем кабинете и прочитывал отрывки из него. Для полноты впечатления он надевал ко- стюм того времени нарочно сшитый для этой цели. Перевод был сделан очень свободно, но с большой любовью. Это чтение представляло тро- гательную картину. Дядя Сергей захотел нас учить итальянскому языку. Он составил небольшой класс: его две старшие дочери, я, еще какие-то две подруги его дочерей. Эти уроки продолжались не очень долго, не помню, почему прекратились, но были очень живыми и веселыми.

Бабушка была больна эту зиму, но от всех скрывала свое нездоро- вье. У нее были очень большие потери крови. Часто она была близка к обморокам и только очень большой силой воли удерживала сознание. Маша и Катя приходили к нам. Они относились с обожанием к бабушке. Не получая от матери того, что бабушка давала им и уделяла им – они прибегали к ней как в родное гнездышко, где жались и ютились око нее. Зоя Александровна начала ревновать и пробовала сокращать их посе- щения, но потом оставила все по старому. Мы очень увлекались теа- тром. Как-то достали ложу, но нас не с кем было пустить. Мама сказала кухарке приодеться и послала ее с нами – Маша, КЕатя, Аня и я. На следующий день мама спросила кухарку, — все ли было прилично? Она ответила: «В любовь играли, но все было, как следует». Очень мы смея- лись над нашей импровизированной гувернанткой.

В следующем году мы переехали в дом Кочкурова на Михайлов- скую площадь. Место было очень центральное и удобное. К нам стека- лось много молодежи, все больше двоюродные братья и сыновья близ- ких друзей родителей. Бывали, кроме Зарудных, Поля Герсеванов, Федя Рерберг (или он позже?), Николай Зарудный, Федя Бернштам, Петра- шевский, Иолшин, Саша Папаригопуло и множество других. Мы очень весело вместе проводили время по воскресеньям. Завязывались всякие романы … Маша в этом году поступила на курсы, но ее прежнее увле- чение совсем остыло. Она скорее пошла потому, что решила раньше, чем это нужно. По-прежнему она играла по несколько часов в день на фортепьяно и брала уроки у Малоземовой. Эту зиму у нас часто бывали Варя Зарудная, Михаил Михайлович (Ипполитов-Иванов) и Владимир Никанорович (Ильинский). Мы наслаждались их пением. Соня (Свечи- на) тоже бывала, но я не помню хорошо, когда она приезжала. Не в этом ли году она вышла замуж (за Ильинского) – 1880-81?
(27 стр. машинописного текста) 9 сентября 1936 г.