В.И. Вернадский

Памяти академика Алексея Петровича Павлова

Исключительно трудно, по характеру Алексея Петровича, дать ясную и полную картину его личности даже для тех, кто его любил и кого связывала с ним дружба, длившаяся без всяких сколько-нибудь заметных столкновений и при действенном ее проявлении, когда это было нужно, в течение десятилетий. Полный жизни, широких интересов, далеко выходящих за пределы научной специальности и за пределы науки в область философии и искусства, экспансивный, увлекающийся, горячий в споре, Алексей Петрович являлся замкнутым в делах житейских и не касался ни личных переживаний, ни своего личного прошлого, ни личных и связанных с идейной, художественной или научной областью воспоминаний. Я не помню, чтобы он когда-либо обсуждал и поднимал серьезные разговоры, касавшиеся его конкретных желаний и стремлений в области практического устройства своей жизни, своего продвижения вперед, или обсуждал с этой точки зрения кругом совершающееся.

Даже внешние рамки его личного прошлого и личных надежд и исканий остаются вне оценки его современниками вопреки тому, что мы обычно видим кругом. И ясно, что таково было его желание, ибо отношение его к жизни было глубоко сознательным и поступки его глубоко продуманными. Мне пришлось больше 20 лет непрерывно сталкиваться с ним в Московском университете в сложных и бурных условиях тогдашней университетской жизни, и я не помню ни одного факта, в котором в его поступках, мнениях и решениях не сказывалось бы твердое моральное, обдуманное благородство. И я могу это тем более утверждать, что мы далеко не всегда были одного мнения, а иногда — в крупном — различного.

А.П. Павлов вошел в научную среду как сложившаяся отдельная, морально высокая личность, вне яркого выявления той среды и той более мелкой социальной ячейки, где она складывалась.

В тесной связи с таким идейным настроением находится и другая характерная черта его жизни — отсутствие, конечно, в человеческих рамках, личного элемента в общественном поведении.

Сорок лет я был с ним связан на нашем жизненном пути. Молодыми мы встретились с ним в Бате, в Уэльсе, вместе совершали во время Международного геологического конгресса захватившие обоих нас (и здесь присутствующую дорогую Марию Васильевну) (1) геологические экскурсии в Англези, на Сноудон, в чдной, отстоявшей свою национальную личность кельтской — не английской — стране. Через него благодаря этой случайной встрече я вместо Украины, куда думал уехать, попал в Московский университет (2), и здесь мы бок о бок, в постоянном общении проработали вместе почти 22 года.

Первые годы он был заведующим обоими кабинетами университета, минералогическим и геологическим, которые еще сохраняли тогда общность помещения; я был вторым по времени, после деления кафедр, профессором минералогии Московского университета, третьим был Алексей Петрович на геологической кафедре. Впервые мы разделили общее помещение и территориально выделили два учреждения. За эти 22 года у нас не было никаких столкновений в сложной, нервной работе, сперва только в факультете, а когда университет добился автономии (3), то и в Совете, несмотря на то что мы далеко не всегда были одних мнений. Не было разногласий несмотря на то, что интересы и пределы ведения двух различных, но близких институтов, геологического и минералогического, которые впервые еще пробивали себе тогда путь в строе высшей школы, не были ясно и прочно определены, и пути их постоянно переплетались и сталкивались (4).

2

Круг знаний и интересов Алексея Петровича был очень широк, и эта широта ярко сказалась в его научных достижениях.

С ранней юности и до конца жизни он много читал и думал, не только в области научных проблем, работе над которыми он посвятил свою жизнь. Как геолог и палеонтолог он охватывал широкий круг наук — биологических, физико-химических, геолого-минералогических. В связи с геологией же он внимательно следил и много самостоятельно думал в области наук астрономических. Он глубоко сознавал планетный характер изучаемой им геологической истории Земли. Всю свою жизнь он подходил к тем построениям — космогонистическим, которые являются промежуточными между наукой и философией, охвачены математическими мыслью и образами, но в то же время очень далеко уходят в своих выводах от конкретного содержания науки, т.е. от ее сути. Космогония, даже так называемая научная, не может считаться равноценной другим научным дисциплинам. Впервые зародившись в древних религиозных построениях человечества, она потом, с эпохи древних эллинов и вновь в эпоху Возрождения, в XIV-XVI столетиях, вошла в философские построения, но обычными методами философского мышления продвинута быть не может. И вот уже два с половиной века, как она охвачена математическими методами, и глубоко проникла в научную мысль, в научные искания истины. Алексей Петрович был одним из немногих русских геологов, мысль которого свободно проникала в эту огромную область исканий и вводила их в свои общие научные концепции. Особенно интересовался Алексей Петрович Луной, в изучении которой он справедливо видел решение некоторых чисто геологических больших проблем. Эти его искания и углубления не вылились в большие работы, но они наложили печать на всю его мысль, на его понимание природы.

Подойдя в ходе своей научной мысли к этой промежуточной между наукой и философией области знаний, он не мог остановиться, не перейдя в круг интересов философских, и с молодости пытался подойти к философским исканиям. Насколько я могу судить, он относился к выводам философии, касавшимся конкретного содержания науки, осторожно и критически. И я живо помню, как одно время в молодости он много читал Шопенгауэра и любил приводить из него яркие утверждения, казавшиеся Шопенгауэру важными достижениями, но резко противоречащие точным научным, эмпирическим данным, — то, что всегда и неизбежно суждено всякому философу, входящему со своими, по существу чуждыми науке методами в ее область ведения. Натуралиста, привыкшего к всеобщей обязательности научных выводов, всегда поражает эта, к сожалению, столь часто не сознаваемая философами, но для них и для религиозных людей неизбежная трагедия. В области научного знания нельзя — без неизбежного крушения и кривого зеркала — искать истину философскими методами.

Это ясно сознавал Алексей Петрович. Но широкое знакомство с новым миром идей и подход с иной стороны к проблемам своей научной работы были важны и плодотворны для его собственных исканий, шедших научными методами. Такой подход вполне соответствовал широкому диапазону его геологической мысли.

Алексей Петрович был столько же геолог, как и палеонтолог, и вся его научная мысль находилась под влиянием двух крупнейших мыслителей-натуралистов XIX столетия — Ч. Дарвина и Э. Зюсса. Характерно для понимания научного уклада Алексея Петровича, что наряду с этими именами надо поставить и более раннего великого натуралиста — Ж. Кювье, к оригинальным творениям которого Алексей Петрович обращался в своей работе сам и заставлял знакомиться с ними своих учеников. Имена Кювье, Дарвина, Зюсса оттеняют еще одну черту научной идеологии Алексея Петровича — примат в его работе и в его мысли точных научных фактов, их количества и, по возможности, исчерпывающего их охвата. Как у всякого точного натуралиста, перед фактом, точно установленным, склонялись у Алексея Петровича все теоретические построения, весь интерес его к философии и космогонии. Основа естествознания, реальное содержание геологии есть точно, научно установленные факты, правильно и логически построенные на них научные эмпирические обобщения. Методы построения философские, а тем более космогонические никогда не имеют такого значения, а если и имеют, то лишь иногда, и притом второстепенное значение в их охвате, и почти не имеют значения в их нахождении. Этим проникнута вся научная работа тех великих натуралистов, духовная работа которых была близка Алексею Петровичу и которой было аналогично его собственное творчество.

Это свободное критическое отношение к построениям философии и космогонии и, в то же время, глубокий интерес к ним при широте научного образования Алексея Петровича накладывали особый отпечаток на его научную работу. Его занимали крупные искания и крупные обобщения. Смерть прервала нить его жизни как раз тогда, когда он думал, что может дать синтез своего понимания геологической истории нашей планеты. После него остался в рукописи большой труд, над которым он работал последние годы, совершенно готовый к печати (5). В нем Алексей Петрович в более доступной для его сил и — я сказал бы — в более отвечающей его душевному складу, складу человека, тонко и глубоко эстетически понимавшего окружающую красоту, благодаря художественному характеру своей личности, — в научно-популярной форме изложил достижения всей своей полувековой научной мысли. Этот синтез представляет историю нашей Земли в совершенно новом и своеобразном охвате. Он начинается с современности и постепенно, исходя из известного, идет вглубь, доходит до археозоя и углубляется дальше. Чем больше вглубь, тем почва становится более сложной, более мозаичной, более неверной. Выступают все больше построения, близкие к космогоническим, а не только к научным, но все время, хотя по мере движения вглубь они и уменьшаются в числе, научно установленные прочные факты являются элементом, сдерживающим философски-научную космогонию, связывают ее с научным конкретным содержанием геологии.

Часть своих мыслей Алексей Петрович изложил не в словах, в форме картин былого, ландшафтов нашей планеты, ее исчезнувшей, вернее, на протяжении миллиарда лет эволюционирующей ее жизни. В этих художественных таблицах проявилась интуиция ученого-художника, ибо Алексей Петрович представлял собою редкое соединение художника и ученого. Таблицы написаны им самим или при его активном участии. Большим горем последних лет его жизни было то, что этот труд его жизни долгое время лежал в Государственном издательстве без движения. Время шло, мысль работала, наука двигалась, и уже сам творивший ученый все больше и больше находил несоответствия между изложением и своим пониманием научно правильного. Алексей Петрович взял этот труд из Государственного издательства, так как счел необходимым сделать в нем ретуши. Не знаю, сделал ли он это, но он много думал и в рамках своего труда, и говорил, что много нового [из того], что он считал важным, вносит он в науку, в историю третичного и послетретичного времени, а главное — в историю выявления Homo sapiens, т.е. для подхода к загадке зарождения антропогенной эры в четвертичном времени.

Наш долг перед ушедшим добиться быстрого издания этого труда, являющегося, по словам ушедшего от нас натуралиста, синтезом научной работы всей его жизни.

3

Здесь мы сталкиваемся с другой стороной жизненных интересов Алексея Петровича — с искусством. Это была необычайно одаренная личность: он обладал большой музыкальностью и не только любил и знал музыку, он владел исключительным голосом, который обрабатывал. Одно время он колебался — идти ли на сцену, в педагогическую деятельность или в научную работу. Как часто бывает, для таких духовно мощных людей вопрос решился без борьбы, естественным процессом: он всюду был бы на месте, всюду в первых рядах, всюду глубоко осознанно прожил бы жизнь.

Он был, как я только что говорил, не только музыкантом, но и живописцем, и оставил проявление этой своей духовной сущности в последнем большом научном труде своей жизни.

Он любил и понимал сценическое искусство — театр, с молодости и до конца жизни любил Шекспира. В студенческие годы он был членом шекспировского кружка, о чем сохранились его отметки в начатом и неоконченном автобиографическом наброске; не только его изучал, но и участвовал в постановке его произведений, очевидно, в любительских кружках.

Художественные интересы и художественный склад личности Алексея Петровича ярко и глубоко проявились еще в одной области духовной жизни, которую часто не объединяют с живописью, с ваянием, с зодчеством, с музыкой, с поэзией и с изящной литературой, но которая, мне кажется, целиком входит в этот круг проявлений личности и играет крупную роль как раз в жизни и в творчестве натуралистов. Я говорю о так называемой «любви к природе», о том глубочайшем иногда переживании, которое испытывает человек при созерцании окружающего мира, вне связи с отражением в нем нашей культуры.

В истории естествознания любовь к природе, чувство природы играли и играют огромную роль. В каждой работе всегда есть огромный эстетический элемент, без которого она превращается в сухую схоластику.

Натуралист-наблюдатель эту эстетическую сторону находит в том общении с красотой космоса, какое он испытывает при работе в поле, вдали от социальных скоплений человечества, вне своего муравейника; гуманист — в воссоздании забытого, былого; астроном — в созерцании неба; математик — в стройных идеальных построениях разума. Алексей Петрович не был только кабинетным ученым, он не мог не общаться с природой, в ней он творчески мыслил. Он обладал при этом огромным пластическим чувством охвата природы в пространстве и времени, столь важным для геолога, творил на месте. Он сразу освещал своей мыслью окружающее. Я помню, как для меня открылось совсем новое в давно знакомой мне картине природы, когда я совершал с ним небольшую геологическую прогулку, когда он заехал ко мне в Моршанский уезд Тамбовской губернии. Он нашел сознательно и сразу Inoceramus там, где я его и не подозревал, и сразу оживил мне непонятное геологическое прошлое.

Я думаю, что эта эстетическая сторона научной работы натуралиста-наблюдателя, связанная с путешествием, скитаниями, с жизнью вне людских скоплений, с творческой мыслью в этой необычной для нашего быта обстановке, явилась решающей в выборе Алексеем Петровичем пути жизни. Он выбрал его как художник. Он нашел в научном творчестве среди вольной природы большее удовлетворение, чем если бы он своим голосом воссоздавал и оживлял песни, другими сложенные, или игрой возрождал художественные мечтания Шекспира, или переносил свою личность в линии и в краски европейской живописной традиции.

И, может быть, в этой эстетической работе геолога и в том, что ему давала природа, когда он с нею был один, он поднимался выше искусства, глубже познавал мир, чем мог это сделать, если бы отдался другим формам художественного творчества.

Он не был кабинетным ученым, он был натуралистом, творящим в свободной, вне рамок природе, с нею непрерывно связанным.

Он сохранил эту способность до конца жизни. После последней своей геологической экскурсии в Баварии, на которую он пошел, как только достигнуто было некоторое ослабление его мучительной болезни, он через немного недель, уже не возвращаясь к полной жизни, скончался. Это было на 75-м году жизни. Он умер на посту (6).

4

Можно сказать, что до самых последних недель жизни, в течение много больше 60 лет, он непрерывно жил в области высоких интересов науки, философии, космогонии, разных проявлений искусства, ими горел.

Есть две стороны духовных интересов, которым Алексей Петрович как будто оставался более чуждым или внимания к которым он не проявлял в привычных рутинных формах.

Его религиозное сознание было скрыто для окружающих, как скрыта была личная жизнь. Политические и социальные течения, столь мощно охватившие жизнь в революционный бурелом, который ему суждено было пережить, его не захватывали так, как они захватывали его современников.

В эпоху эволюции революционного подъема он оставался чужд ее течению. Он не был увлечен хождением в народ и социалистическими построениями, бурно и глубоко проявившимися в дни его юности и молодости.

Но чувство общественного долга и сознательное участие в общественной жизни были характерной чертой его личности, и иначе не могло и быть, раз он отдал свою личную жизнь научной работе в ее сознательно творческой форме.

Ибо научная творческая работа есть одна из главных, все растущих в своем значении форм общественной деятельности. Это зависит не только от того, что наука в своем проявлении есть социальное явление, но и от того, что реальное значение научной мысли неуклонно растет. Уже XIX век был веком знания, точного знания, положившего начало материальной культуре нового человечества. Я говорю нового, ибо именно наука через технику спаяла в единое целое все человеческое население планеты и к нашему столетию поставила все вопросы жизни в планетном, как говорят, мировом аспекте. Реально только благодаря ей можно говорить о мировом хозяйстве, мировой науке, мировой политике… Будущее научной работы как общественной работы вскроется ближайшему поколению в еще небывалом размахе. Это сознание глубоко владело и руководило поколением ученых, к которому принадлежал Алексей Петрович. В тех пределах проявления научной творческой мысли как общественной работы, которая получила социальное признание, интересы Алексея Петровича направлялись по двум руслам, из которых одно резко и, в общем, для русского профессора его времени необычайно сильно преобладало. С одной стороны, Алексей Петрович всегда имел в виду прикладные интересы геологии. Хотя, отдаваясь всецело научной работе и преподаванию, он не занимался экономически выгодными частными поручениями, связанными с изучением ископаемых богатств, но никогда не отказывался от консультации правительственных, общественных, городских и земских учреждений. В частности, он много работал над оползнями, поставив их исследование как интересную и важную геологическую проблему.

С другой стороны, гораздо глубже и больше в общественной стороне научной работы его захватывали вопросы педагогики. Алексей Петрович начал свою жизнь учителем в Твери, в одном из крупных учебных заведений, оставивших заметный след в общем скудном школьном творчестве того времени. Это была школа Тверского земства, основанная Максимовичем и сохранившая его имя, имевшая целью приготовление учителей земских школ. Здесь Алексей Петрович попал в идейную среду педагогов, искавших новых путей, и это наложило навсегда печать на его личность. Он никогда не отходил от этих вопросов и являлся одним из немногих энергичных и ярких сторонников идеи педагогических факультетов в университетах и подготовки в университетах учителей средней и народной школы, считая это дело одной из основных целей университетского преподавания. Здесь он являлся во многом новатором и оригинальным идейным борцом, и его статьи и официальные записки по этому поводу (1904-1918) заслуживают серьезного внимания (7). Однако при всем глубоком интересе к педагогическим вопросам и сознании важности этой струи мысли в строении университета основное положение о примате в высшей школе научной исследовательской работы оставалось для Алексея Петровича незыблемым. Позволю себе остановиться на одном личном воспоминании, с этим вопросом связанным.

Когда — скоро будет 40 лет назад — я впервые начал читать курс кристаллографии и минералогии, я не сразу мог взять правильную установку курса, так как столкнулся с резким противоречием между состоянием знаний, как оно мне рисовалось, и официальными программами и установившейся рутиной преподавания. Я, тогда молодой приват-доцент, решил вести дело, не считаясь ни с тем, ни с другим. Резко отделил, кажется со второго семестра, кристаллографию от минералогии и стал вести минералогию как химическую дисциплину, связанную с «историей» минералов, а кристаллографию как физическую дисциплину, основанную всецело на учении о симметрии. И то и другое было тогда новшеством, причем особенно резкое изменение было проведено в кристаллографии. В это время учение о симметрии было положено в основу изложения этой науки в высших школах лишь в одном-двух местах за границей, откуда я только что вернулся (у нас так преподавал лишь Е.С. Федоров в Горном институте). Такова была постановка в Париже, однако не в университете, а в Ecole des mines, где читал лекции Маллар. В Мюнхене П. Грот, вполне и очень глубоко сознававший значение симметрии, вводил это учение в преподавание осторожно и медленно и ввел окончательно уже после Москвы.

В связи с этим мне пришлось столкнуться с окружающими, иметь разговоры с членами факультета, крупными учеными — по минералогии с К.А. Тимирязевым и В.В. Марковниковым, а по кристаллографии с Алексеем Петровичем. Переговоры кончились для меня вполне благополучно, и факультет сразу стал неизменно меня поддерживать. Сначала Алексей Петрович, думая, что я, молодой ученый, увлекаюсь научными новшествами в ущерб преподаванию, указывал, что новое изложение кристаллографии более трудно и потому с педагогической точки зрения нежелательно. В это время на русском языке существовал превосходный изящный курс кристаллографии акад.Н.И. Кокшарова, названный им минералогией, пользовавшийся большой популярностью, и идти старым путем было легко (8). Но, когда Алексей Петрович увидел, что дело идет о введении в преподавание нового огромной важности достижения, до тех пор еще не пробившегося в высшую школу, все его педагогические опасения рассеялись как дым. Высота научного уровня в преподавании была для него решающей.

5

Первоклассный знаток и творец идей в понимании новейших стадий земной истории, в эпохах третичной и четвертичной, открытием дислокации Самарской луки положивший начало новому, правильному представлению о геологическом строении огромной страны, введший новое явление — делювий в научное сознание, глубокий палеонтолог с новыми идеями, Алексей Петрович являлся бесспорным и крупным специалистом, вождем в научной работе, тем, что хорошо выражается французским понятием Matre (мастер), — тем понятием, корни которого глубоко лежат в традициях науки и высшей школы. Это был геолог исключительной эрудиции и работоспособности, и, что встречается редко, он был в то же время одним из немногих исследователей в области истории геологии на фоне общей истории естествознания. Его исторические статьи заслуживают переиздания. Последней его печатной работой была статья о Р. Гуке, внесшая много важного и нового в крайне недостаточно изученную биографию этого замечательного ученого XVII в. и в историю идеи эволюции (9).

Алексей Петрович был третьим профессором геологии Московского университета. Оба его предшественника, Григорий Ефимович Щуровский и Владимир Онуфриевич Ковалевский, были крупными личностями, оставившими свой след, а Ковалевский — и очень глубокий — в науке. Но Ковалевский пробыл [профессором] очень недолго, в трагический момент своей жизни, и бесследно промелькнул в Московском университете. Недавно в книге А.А. Борисяка освещена трагедия его московского пребывания (10).

Щуровский и Павлов являются создателями геологической мысли и работы в Московском университете. Совместно они занимали кафедру геологии в университете в течение почти ста лет, точнее, 94 года — редкий в истории пример последовательного творчества. Алексей Петрович учился у Г.Е.Щуровского и им был оставлен при университете, был у него ассистентом. Трагическая кончина В.О.Ковалевского открыла перед ним путь к кафедре, о чем он не думал и тогда не готовился, только что перед этим вернувшись из Твери в университет (11).

Г.Е.Щуровский — крупная личность; он обладал широким образованием и оставил след и в Московском университете, и в русской науке. Это был образованный геолог, но он не вносил новых идей и не был исследователем, каким стал Алексей Петрович. Щуровский — медик по образованию, он начал свое преподавание, перейдя от занятий зоологией, еще в героическую пору создания геологии, называвшейся тогда геогнозией. Он все время стремился стоять на высоте научного знания, но в последние годы отошел от исследовательской работы; его научные труды были сосредоточены в период 1846-1860 гг. Умер он на 82-м году жизни (12).

Московскую школу геологов создал Алексей Петрович; ему приходилось создавать ее вновь, после долгого перерыва геологического научного творчества в Московском университете. Но все же можно утверждать, что в основных чертах он явился продолжателем работы Щуровского, возобновив ее с небывалым раньше в Москве блеском и глубиной творчества. Ибо Г.Е.Щуровский в 1835 г. определенно поставил геогнозию в Московском университете на правильный путь — [путь] примата исследовательской работы, точного изучения и установления фактов, работы в поле, широкого личного знакомства с природой, с геологическими явлениями на месте, что было достижением высокого научного уровня для того времени. Щуровский твердо держался этого пути, пока был в силах работать в поле. Он посетил Урал, Алтай, вулканы Европы, Среднюю Россию, Кавказ и западноевропейские классические места геологии. Он понял гениальность Ковалевского и… выбрал Павлова.

Диапазон работы Алексея Петровича был шире и глубже, научная мощность его больше, но он все же только продолжал путь, указанный Щуровским. И это было неизбежно, ибо это был традиционный путь, каким создавалась высшая школа, и Московский университет в частности. Ибо высшая школа есть высшая школа только до тех пор, пока она является очагом самостоятельной научной работы; студент становится студентом и доходит до высшего образования только тогда, когда он реально подойдет, в доступных ему рамках, к научному исследованию. Это сознавали и так работали Щуровский и Павлов. Идя этим путем, Алексей Петрович создал ту московскую школу геологов, которую он после себя оставил русской земле.

Он всю жизнь оставался в рамках старых традиций Московского университета и всей своей жизнью продолжал традицию, сейчас имеющую 175-летнюю давность, — традицию научной исследовательской работы как основы высшего образования, а в области естествознания — традицию не книжной работы, а непосредственного проникновения в природу точным научным опытом и наблюдением.

Таким жизненным путем Алексей Петрович прошел свою жизнь в первых рядах научных работников человечества, оказывая влияние на науку далеко за пределами своего города и своего народа.

1930


Павлов Алексей Петрович (1854-1929) — геолог и палеонтолог, академик Петербургской АН (1916; чл.-корр. — 1905), профессор Московского университета (1886-1929), друг В.И.Вернадского. Из работ, посвященных жизни и творчеству А.П.Павлова, см.: В.А.Варсанофьева Алексей Петрович Павлов и его роль в развитии геологии. М., 1947. (В Архиве РАН хранятся дополняющие и уточняющие заметки В.И.Вернадского на рукопись этого труда); А.Н.Мазарович Алексей Петрович Павлов. 1854-1929. М., 1948.
2 марта 1930 года В.И.Вернадский выступил на заседании Академии наук СССР с речью, посвященной памяти А.П. Павлова. В то время для печати речь не предназначалась. В январе 1940 г. В.И.Вернадский передал текст своего выступления в «Бюллетень Московского общества испытателей природы». Содержание речи было оставлено автором без изменений, за исключением одного примечания и незначительной правки. Но при этом В.И.Вернадский добавил к основному тексту нечто вроде послесловия. Однако статья в «Бюллетене МОИП» опубликована не была. В 1974 г. подлинник речи Вернадского был передан академиком А.Л. Яншиным, президентом Московского общества испытателей природы, в Кабинет-музей В.И. Вернадского Института геохимии и аналитической химии им. В.И. Вернадского АН СССР, где и хранится в настоящее время. Впервые речь 1930 г., с послесловием и правкой 1940 г., опубликована в кн.: Вернадский В.И. Труды по истории науки в России. М., 1988. Здесь воспроизводится по тексту «Трудов…» (без послесловия 1940 года).

1.                      Павлова Мария Васильевна (1854-1938) — палеонтолог, почетный член АН СССР (1930; чл.-корр. — 1925), академик АН УССР (1921), профессор Московского университета (1919-1930), жена А.П. Павлова.

2.                      В Московском университете В.И.Вернадский проработал с 1890 по 1911 гг. Об этом чрезвычайно плодотворном периоде его жизни и творчества см.: И.И.Мочалов. Владимир Иванович Вернадский. 1863-1945. М., 1982, с. 93-191; Геннадий Аксенов. Вернадский. М., 1994, с. 81-174.

3.                      Высочайшим Указом от 27 августа 1905 г. университетам предоставлялась автономия. В частности, советы университетов получали право избирать ректоров, а факультетские собрания — деканов факультетов и секретарей с последующим утверждением избранных Министерством народного просвещения.

4.                      Преподавание геологии и минералогии в Московском университете в то время вела одна кафедра, что в методическом отношении представляло определенные неудобства (см.: История Московского университета. М., 1955, т. I, с. 381).

5.                      Очевидно, имеется в виду труд А.П.Павлова «Геологическая история европейских земель и морей в связи с историей ископаемого человека», изданный посмертно в 1936 г. Из позднейших изданий сочинений А.П.Павлова см.: А.П.Павлов. Избр.соч. т.I. Вулканы, землетрясения, моря, реки; т.II. Статьи по геоморфологии, по вопросам генезиса материковых образований и по прикладной геологии. М., 1948, 1951; его же. Сравнительная стратиграфия бореальского мезозоя Европы. М., 1965; его же. Стратиграфия оксфорд-кимериджа, аммониты и ауцеллы юры и нижнего мела России. М., 1966.

6.                      Павлов скончался в Бад-Тёльце (Германия) 9 сентября 1929 г. Похоронен в Москве.

7.                      См.: А.П.Павлов. Избранные педагогические труды. М., 1959; см. также: Б.Е.Райков. Педагогические взгляды Алексея Петровича Павлова. — Там же, с. 3-20.

8.                      См.: Н.И.Кокшаров. Лекции по минералогии. СПб., 1863.

9.                      См: А.П.Павлов. Роберт Гук, забытый эволюционист XVII века. — Естествознание в школе, 1929, № 2. Из других историко-научных сочинений А.П.Павлова см., например: А.П.Павлов. Полвека в истории науки об ископаемых организмах. М., 1897; его же. Ломоносов как геолог. М., 1912; его же. Значение Ломоносова в истории почвоведения. — Почвоведение, 1912, № 4; его же. Очерк истории геологических знаний. М., 1921.

10.                   См.: А.А.Борисяк. В.О.Ковалевский, его жизнь и научные труды. — Труды Комиссии по истории знаний. Л., 1928, вып. 5, с. 54-67.

11.                   Подробное об этом периоде жизни А.П.Павлова см.: В.А.Варсанофьева. Указ. соч., с. 25-54.

12.                   О жизни и творчестве Г.Е. Щуровского см.: Б.Е.Райков. Григорий Ефимович Щуровский, ученый-натуралист и просветитель. М., Л.; 1965.