В.И. Вернадский

Мысли и замечания о Гёте, как о натуралисте

1. И.В. Гёте (1749-1832)[1] не только был великим писателем немецкого народа. Он был первым немцем-писателем, значение и влияние которого охватили весь мир, перешли за пределы культуры немецкого народа, стали общим достоянием человечества.

В этом отношении немцы далеко отстали — на несколько столетий — от английской литературы и литературы романских народов: итальянцев, французов, испанцев. Если А.С. Пушкин (1799-1837) и А. Мицкевич (1798-1855), младшие современники Гёте, войдут в мировую литературу, как ему равные, как это, по-видимому, происходит на наших глазах для Пушкина, то мы имеем любопытное историческое явление в истории культуры — проявление максимального художественного гения почти одновременно в немецком народе и в народах славянских. Мало вероятно, что будущее понимание истории изменит это представление. Для Гёте происходило то, что сейчас происходит с Пушкиным, о мировом значении которого едва подозревали современники и ближайшие к нему поколения. В немецкой культурной среде за сто лет после Гёте не явилось поэтов и писателей, по мировому влиянию и мировому захвату равных Л. Толстому или Ф. Достоевскому. Гёте стоит и сейчас один среди немцев, чего не сознавал немецкий народ при его смерти и что он начал понимать много десятилетий позже.

2. Гёте является вместе с тем в мировой литературе редким случаем одновременно великого поэта и крупного натуралиста. Ученые, натуралисты в том числе, часто бывали и художниками в широком понимании этого слова, но исключительно редко мировые художественные деятели нераздельно со своим художественным творчеством охвачены были и научным творчеством, изучением природы. Только три имени выступают, мне кажется, в этом аспекте, как явления одного порядка в мировой литературе: Платон (427-347 до н.э.) — философ, создатель художественного диалога и математики, в истории которой он сыграл крупную роль; Леонардо да Винчи (1452-1519) и Гёте.

Для Гёте чувство и понимание природы в их художественном выражении и в их научном искании были одинаково делом жизни, были неразделимы.

Для них всех — для Гёте очень ярко — область художественного творчества не отделялась от творчества научного. Научный и художественный охваты были у них совместны и одновременны [2].

Для Гёте научный труд буквально охватывал всю его жизнь. Для него научная работа натуралиста в течение почти всей его жизни и до самой смерти была жизненным ежедневным делом, связанным с огромной затратой сил, мысли и знергии. Он так же, как и в художественном творчестве, в ней находит выражение смысла жизни.

Подобно указанным выше великим прообразам в прошлом, Гёте сохранил поразительную силу ума, жизненную энергию и жажду знания до глубокой старости. Смерть прервала его духовную жизнь в ее разгаре. Это был человек, до последних дней стремившийся понять и охватить окружающее — природу прежде всего, — добивавшийся этого с исключительной глубиной и силой. Он оставил при этом в дневных записях, редко в других случаях доступные, следы своей духовной личности.

Еще одна черта личности Гёте должна быть учтена. Гёте в течение bqei своей долгой жизни с молодости вел дневники и записи, а к концу жизни в автобиографии своего детства и расцвета молодости восстановил для себя (в старости) свое прошлое в единое целое. Всю жизнь он стремился, как мы увидим, к ежедневной научной и художественной работе, к пониманию их положения в жизни, к их синтезу (1). Не теряя никогда времени, он работал в течение почти трех четвертей столетия с поразительной и неослабевающей силой труда, воли, сознания над создаваемой им себе загадкой жизни и окружающей его природы.

В предсмертные годы, сознавая неизбежный уход, он подводил итоги своей жизни. Сохранились записи близких его друзей, когда ему было больше 76 лет: И. Эккермана, Ф. Соре и Ф. фон Мюллера (1825-1832). Две яркие черты выступают в разговорах с Гёте, сохранившихся в систематических записях этих лиц. С одной стороны, резкое значение для Гёте его личности, его индивидуальности, одного порядка со значением реальности, в космосе всего человечества[3], с другой стороны, поставив себе вопрос: «что такое Гёте? (Was ist Goethe?)», он ответил на него, что «это проявление — синтез бесчисленных тысяч идей, знаний, впечатлений, пойманных и схваченных искавшей их личностью Гёте в его долгой жизни. Воплощение их есть «Гёте», как он жил. Я собирал все, что проходило перед моими глазами и ушами, моими чувствами. Для моих сочинений (Werken) тысячи отдельных существ внесли свое, дураки и мудрецы, умные люди и глупые головы, дети, мужи и старцы, — все они пришли и принесли свои мысли, свои достижения (Knen), свои испытания, свою жизнь, свое бытие. Так я пожинал часто то, что сеял другой, работа моей жизни есть сознание коллектива и это творение носит имя Гёте» [4].

Для Гёте мы теряемся в избытке материала для суждения, а для Платона и Леонардо да Винчи с трудом восстанавливаем картины их творчества и жизни по остаткам, уцелевшим от времени. Для равных с ним по калибру величайших художников-ученых: Платона, Леонардо да Винчи мы не имеем тех материалов для их понимания, какие мы имеем сейчас для Гёте, нам хронологически близкого: огромного материала его произведений, записей его мыслей и разговоров, воспоминаний современников, остатков его быта, жизни, круга близких ему людей [5].

3. Понятно поэтому, что в собрание сочинений Гёте неизбежно входят его научные произведения.

Из них надо сейчас же отметить одно, которому он придавал огромное значение. Резко отрицательное отношение к нему подавляющего большинства ученых того времени (по существу правильное) было одним из тяжелых для него трагических переживаний, наложивших глубокую печать на всю его духовную личность. Это — работа многих лет его жизни — «К учению о цвете» (красочности — Farbenlehre); историческая его часть имеет значение и в настоящее время, потому что в ней на фоне учения о цветности, которое Гёте ставил в основу понимания природы, Гёте дал яркий, самостоятельно проработанный для своего времени во многом новый очерк истории развития научного представления о природе. Поэтому эта часть научного труда Гёте, в основе ошибочного, не потеряла своего значения (2). Ибо каждое поколение должно вновь самостоятельно пересматривать прошлое научного знания, так как благодаря ходу жизни и научной мысли, в нем постоянно и на каждом шагу выдвигается им раньше не понятое и не замеченное предыдущими поколениями. Многое становится ясным и понятным лишь потомкам, hmncd` отдаленным. Я не говорю о новых находках и открытиях, неизвестных современникам, но о том фактическом основном материале истории науки — сочинениях, мыслях, фактах, которые в глазах потомков неизбежно получают иное освещение благодаря общему прогрессу науки и жизни, чем это представлялось, скажем, Гёте. Мы через сто лет видим в его изложении то, что в нем было, но чего не могли видеть современники его, читавшие его исторический очерк. Они искали в сочинениях своих современников не то, что можем искать мы [6].

В этом трактате, написанном 131 год тому назад, современный мыслящий человек может найти для себя неожиданное и важное, о чем не думал писавший тогда Гёте.

4. В работах, включенных Гёте в его «К учению о цвете», мы теперь можем искать корни коренного перелома науки нашего времени — ХХ века.

Начиная с 1896 г., через 87 лет после написания этого сочинения Гёте, А. Беккерель (1852-1908) в Париже открыл явление радиоактивности — беккерелевские лучи, как их тогда, да изредка и теперь, называют, светящиеся излучения радиоактивных минералов и некоторых урановых солей.

1896 год — год открытия беккерелевских лучей — является поворотным пунктом в истории человечества: в этом году началось движение мысли — величайшее за тысячелетия — перестройка понимания окружающего, наших представлений о материи, нами сейчас переживаемая. Ее подготовлявшаяся веками история еще не написана. И исторический очерк Гёте в его Farbenlehre может представлять интерес для всякого, кто решится в ХХ в. войти в эту область исканий.

5. Мы увидим в дальнейшем, что в этом аспекте сама фигура Гёте как натуралиста приобретает в наших глазах совершенно иное освещение, чем это было возможно в ХIХ столетии.

Гёте как ученый представляется в 1944 г. совсем иным, чем в год его смерти — в 1832 г. — или в год выхода исторического очерка в его работе «К учению о цвете» в 1810 г.

В 1810 г. Гёте как ученый не был признан немецкими учеными кругами, и это он больно чувствовал. В год смерти (1832) он опять­таки был почти забыт как натуралист на своей родине. Его наиболее видным толкователем в научной области был тогда Карус (1789-1869), его друг, натурфилософ (каким никогда не был Гёте) и зоолог, художник и эстет, как раз глубоко чувствовавший красочность природы. Но исторической точной оценки научной работы Гёте он дать не мог, так как, будучи больше натурфилософом, он сам был далек от свободной научной мысли, строящей науку нашего и его времени.

К тому же немецкие государства времени Гёте и шедшая в них научная работа не играли той роли в мировой западной науке, какую они стали играть в середине ХIХ в., лет через 20-25 после его смерти. Своей работой и организацией Йенского университета сам Гёте (с 1790 г.) этот расцвет подготовлял, но до него не дожил. В эпоху творческой жизни Гёте (1770-1832)[7] в области естествознания германская наука являлась провинцией, не вскрывшей еще свои силы. Признание Гёте в ней, если бы оно и было, не имело бы тогда значения в мировом масштабе (ср. 12, 32, 33).

6. Судить, однако, о Гёте-ученом только по его научным работам нельзя.

Сам Гёте был весь проникнут — многократно и многокрасочно это высказывал — сознанием нераздельности и близости художественного и естественнонаучного творчества. Это был натуралист-художник, который отражал свою научную работу в своем художественном творчестве и ясно сознавал неразрывность художественного и научного охвата «природы». Он говорил про свое время: «Забыли, что наука первоначально развивалась из поэзии» [8]. И он здесь совершенно правильно указал одну из основных струй создания науки, им в своей жизни наиболее ярко выраженную.

Но, без сомнения, есть резкие отличия между художественным — в данном случае литературным — и творческим выявлением научных исканий.

Классики всемирной литературы, широко понятной массам, не стареют в своем влиянии тысячелетия, они требуют, конечно, комментариев, но многие могут и без них захватывать современного читателя. Из бесчисленных произведений беллетристики времени Гёте лишь немногие, в том числе и многие произведения самого Гёте, сохраняют свое живое влияние через 150 лет и больше; они до сих пор живут, действенны в современном поколении и будут жить дальше. Такие классики изящной литературы есть у всякого народа.

7. Такая судьба не суждена творческому труду натуралиста. Вообще говоря, научный труд испытателя природы никогда не пропадет, — в точно зафиксированных фактах, в научных обобщениях, в числовых данных он остается вечным и нужным тысячелетия, но он обезличенный входит в многовековой единый научный аппарат — в основу научной работы человечества.

Говоря о науке обычно — особенно люди сторонние ей — забывают о том, что составляет основное ее содержание, основы научного искания — научные факты и построенные на них эмпирические обобщения [9].

Обращают внимание на научные гипотезы, научные и научно­философские теории — эти преходящие построения науки. Настоящим, основным ядром научного знания являются не они, а «научный аппарат» [10], в котором растворилась, но не пропала научная жизненная работа натуралиста Гёте.

Этот «научный аппарат», все растущий, есть самая характерная черта современной науки, он создан в подавляющей своей части в ХVII-ХХ вв. и растет ежеминутно с поразительной быстротой, быстротой все увеличивающейся. Миллиарды, больше, может быть, трильоны или квадрильоны точных данных в него уже входят. Он охвачен системой, подвижен и практически удобен для пользования. Сюда вошла и работа Гёте, бедная числами и обезличенная. Она вошла туда, где включено все, что уцелело из прошлых веков на протяжении восьми и больше тысячелетий.

8. Но классики — классические произведения отдельных личностей естествознания и математических наук — индивидуальные и яркие проявления научной мысли — остаются нетронутыми на фоне этого научного аппарата, как индивидуальные научные факты. Они переходят из поколения в поколение.

Мы можем среди них различать три типа научных произведений, равных по своему значению и разных по своему характеру.

Это, во-первых, произведения натуралистов-мыслителей, расширивших  рамки научного понимания природы, введших новые методы исследования или мастерски обработавших отдельные проблемы математики и естествознания, как Пастер, Фарадей, Спалланцани, Трамбле и др. в области опыта; Бетс, Реомюр, Сваммердам, Левенгук и множество других — в области наблюдения.

Во-вторых, произведения натуралистов-летописцев, давших точные, частью художественные описания и картины стран, природы ими виденных частей биосферы их времени, всегда меняющихся, уже сейчас не существующих [11]. Биосфера имеет свою историю, как имеет свою историю в ней живущее человечество.

В-третьих, произведения натуралистов, избравших поэтическую форму для изложения своего понимания природы и ее явлений. Блестящим примером такой формы художественно-научного творчества является Лукреций [12] (99(95)-55(51) до н.э.), больше философ, чем ученый, живущий в эпоху, когда наука только что отделялась от философии (сейчас, мы видим, временно). Эта форма художественного, научного творчества всегда связана с философской интуицией. Она и сейчас имеет своих представителей, но стоит в стороне от основного научного творчества в естествознании и редко обращает на себя внимание научных работников. Ученый является здесь иногда больше художником, чем исследователем.

В первом случае мы имеем настоящие классические произведения ­классиков естествознания и математики, возможность ознакомления с которыми в подлинниках или в переводах имеет первостепенное значение для культуры каждой страны. Они составляют культурное богатство человечества и сохраняют свое значение почти так же, как классики художественной литературы, навсегда. Только круг их читателей менее широк, более определенный.

Для их понимания надо иметь комментарий. Понятия и слова в науке имеют свою историю, свою живую длительность и без учета их изменения во времени они будут непонятны потомкам-читателям тем больше, чем они древнее. Такими классиками являются произведения многих тысяч лиц, начиная от Аристотеля или Архимеда, Коперника или Галилея и других, до наших современников — Д.И. Менделеева или И.П. Павлова.

Знакомство с ними в подлиннике или в хорошем переводе является мощным орудием высшего образования, умственной культуры народа. В нашей стране это сознание только входит в жизнь.

Необходим сейчас дальнейший шаг — внедрение чтения классиков естествознания в высшую школу, ибо в этих трудах, которые являются первым оригинальным выражением величайших научных достижений человечества, руководящих, бессмертных, основных понятий научного миропонимания, всякое новое поколение находит новое, не понятое современниками, находит намеки и указания путей будущего. Мне кажется, что сих пор только в математике чтение классиков у нас получило то значение в высшем образовании народа, которое должно быть уделом всей классической научной литературы. Эти труды не должны забываться, должны перечитываться от поколения в поколение, прежде всего молодежью, научное понимание которой слагается в qrsdemweqjhe годы.

Но естественнонаучные труды Гёте не могут считаться классическими в этом смысле. Больше того, они в некоторых основных чертах были ошибочными, неприемлемыми, как это имело место и для учения о цветности, даже в то время, когда они создавались. Гёте — не классик естествознания в этом смысле.

9. Сочинения Гёте не принадлежат по существу и к другой группе совсем нестареющих классиков естествознания, индивидуальных произведений непреходящего характера — документов прошлой, описанной естествоиспытателем и с тех пор исчезнувшей природы (биосферы). Ибо исторически, с ходом времени, меняется не только человек, но и биосфера, в которой он живет (8). Записи путешественников-натуралистов, наблюдавших природу годами в одной какой-нибудь местности, натуралистов-охотников и фотографов и т.д. являются научными историческими документами первостепенной важности того, что было и чего уже нет.

Каждый гражданин нашей страны должен был бы по существу иметь возможность знать картину ее прошлого в подлинных записях современников-натуралистов. Для нашей страны мы имеем записи за 200 лет, местами задолго больше.

Несомненно, путешествия, такие, как «Бигль» Ч. Дарвина, «Малайский архипелаг» А. Уоллеса или описание того же архипелага В.М. Арнольди или произведения Миклухо-Маклая, являются драгоценной летописью — художественно-научным воспроизведением уже не существующего былого биосферы. Они в последнем случае выражают понимание натуралистов разных веков и стран ХIХ и ХХ вв. —

А.Уоллеса [13] и В.М.Арнольди [14], правда, натуралистов несравнимых по силе проникновения в окружающее, что возмещено большей мощностью научного знания за десятки лет, протекших со времени посещения этих мест — Зондских островов английским и русским исследователями.

К сожалению, понимание значения классиков естествознания как бытописателей биосферы разных исторических эпох не проникло в достаточной мере в нашу общественную среду. Мы не имеем на живом доступном книжном рынке переизданий описаний прошлого нашей страны натуралистами П.-С. Палласом, И.Г. Гмелином, Ф.А. Игнатьевым, А.Н. Красновым и множеством других. Это — дело ближайшего будущего, важное не только для понимания исторического изменения биосферы [15]. Оно важно как проявление и отражение человеческой личности и ее истории в окружающей природе. Ибо такие описания выходят за пределы сухих и абстрактных научных документов, в них нередко натуралист отражает в своем описании художественную свою личность, как, например, делал это А.Н. Краснов (1862-1914).

Этого рода классики естествознания в ряде случаев сливаются с художественной литературой по своей широкой доступности даже без комментария.

10. Гёте не оставил художественного описания биосферы своего времени и не являлся классиком естествознания в таком аспекте. Но его художественные произведения полны отражений его научных исканий, его научной мысли. В подавляющем большинстве случаев их надо искать в них, они не являются темой его произведений. Однако есть немногие его произведения, где он в поэтической форме изложил результаты своей научной работы.

Поэтическая форма изложения научных достижений является самой древней формой научных трактатов. Научные и научно-философские обобщения проникают художественные гимны Вед-Ригведу; в частности, их мы находим в еще более древних гимнах в области Халдейской и Египетской культуры. Однако и посейчас, и в эпоху Гёте эта область художественных произведений, так мало, мне кажется, привлекавших внимание литературоведов, продолжает свое существование. В ней и сейчас есть крупные поэты [например, Нойес (Noyes)].

В эпоху Гёте его старшие современники — де Сен- Пьер (1737-1814),

Ж. Делиль (1738-1813), Э. Дарвин (1731-1802) и многие другие продолжали эту традицию. Поэма — латинская -«Стая» ( Стойковича, 1714-1800), давшая картину мироздания на фоне новой тогда «философии природы» И. Ньютона, представляет интерес и сейчас, благодаря латинскому же комментарию друга Стойковича — Р. Бошковича (1711-1787). Все этого рода произведения выходят за пределы точного знания в область философии. Это и понятно, иначе в них не было бы места для свободы вдохновения.

Но помимо этого есть и другая причина, которая затрудняла для Гёте такое поэтическое творчество. Оно требует выработанного и богатого научного языка, — им мог бы быть в ХVIII в. французский, латинский, английский, но не мог быть немецкий.

Немецкий научный язык сложился во второй половине ХIХ столетия; после того, мне кажется, его рост чувствуется еще в ХХ в., после войны. Язык научных сочинений Гёте был уже архаичен и труден для немецких ученых второй половины ХIХ в.

Гёте проник своей научной мыслью и научным творчеством в свои художественные произведения: «Фауст», «Странствования Вильгельма Мейстера», «Wahrheit und Dichtung»; многие его стихотворения глубоко проникнуты мыслью натуралиста и на каждом шагу отражают его, как такового, и поэтому естественноисторические сочинения Гёте должны входить в полном виде в собрание его сочинений. Нельзя понять Гёте, не зная его исканий как натуралиста, его научного понимания природы.

В этом отношении он — в истории естествознания — может быть сравнен с Леонардо да Винчи, художественное творчество которого неразрывно связано с конкретной работой великого естествоиспытателя. Но Леонардо как натуралист представлял резко иной тип, чем Гёте; он много превосходил его в своих научных достижениях.

Но по интенсивности научной мысли, по глубине научного интереса, по связи их научного исследования природы с их художественным творчеством они могут быть сравниваемы. Леонардо был инженер. Гёте, хотя и ставил себе, как конечный идеал, действие — die Tat ­и как основную цель своего главного героя Фауста — инженерное творчество, отказался от главного орудия tat’a (действия) — числа и математического мышления. Мы увидим ниже, что в своей естественноисторической работе (в которой Леонардо был провозвестником современной культуры, развернувшейся в столетия после него), Гёте в это время, в конце ХVIII — начале ХIХ в. оказался вне понимания современников и потомков, благодаря прежде всего неприятию математической картины мира [16].

И все же при всем этом в его научной работе имеется здоровое gepmn. Оно выявилось в нашем веке. Мы в другом смысле, чем Гёте, тоже отошли в ХХ в. от ньютоновского мировоззрения, от его пространства и времени прежде всего, — перешли к толкованию природы как целого и к неделимому пространству-времени. Гёте бессознательно их так охватывал.

11. История естествознания в нашей стране не написана и еще не осознана. Мне много раз приходилось в нее вдумываться и ею урывками заниматься, и я ясно вижу, что она изменит все понимание нашего русского прошлого, как это на наших глазах произошло уже для истории нашей литературы и нашего искусства: музыки, живописи. Мне кажется даже, что здесь рознь между реальным прошлым и современным осознанием окажется еще более резкой.

Научные работы Гёте не прошли в ней бесследно. Они оказали свое влияние в живом научном искании еще при жизни Гёте, главным образом, в Москве [17].

Гёте, благодаря мировому его признанию как поэта при жизни и благодаря большому значению немецкой культуры в России его времени, имел много знакомых — частью близких друзей — среди ученых, связанных с Московским университетом (1806-1833). Такими были анатом Х.И. Лодер (1753-1832), долгое время профессор в Йене, учивший Гёте анатомии, находившийся с ним в переписке, ценивший научную работу Гёте и игравший большую роль в московском мыслящем обществе в начале ХIХ в. Еще большую роль играл в Московском университете и обществе профессор Фишер (впоследствии Фишер фон Вальдгейм, (1771-1853). Фишер фон Вальдгейм, хотя и являлся последователем Кювье, ценил работы Гёте и считался с ним.

Зоологические идеи Гёте через них были введены в преподавание Московского университета и прочно держались до вхождения эволюционных идей в начале 1860-х годов. Эти идеи Гёте проникли и за пределы университетской аудитории с их ограниченным в николаевское время числом студентов. Так, их излагал на своих публичных лекциях (1845) один из замечательных русских ученых­профессоров Карл Рулье (1814-1858), биолог и геолог, ученый с глубоким самостоятельным и широким пониманием природы[18]. А.И. Герцен находился под их влиянием в своих натурфилософских, по существу чуждых Гёте представлениях о природе.

Гёте как ученый был выбран членом Московского общества испытателей природы при его основании (1805), Петербургского минералогического общества (1818) и позже, уже в старости, членом Петербургской Академии наук по физико-математическому отделению во время столетнего ее юбилея [19].

В Московском университете его идеи были живы. В печатных лекциях Я.А. Борзенкова[20] мы имеем в русской научной литературе положительную оценку его морфологических идей задолго до обращения на них внимания у немцев Гегенбауром и морфологами ХХ столетия.

Но широкие круги русской общественности могли ознакомиться с его научным значением только в ХХ в. (1920), когда молодой, погибший во время гражданской войны в 1919 г. гётеанец В.О.Лихтенштадт [21] дал очень недурный перевод главных мест его естественно­исторической работы и пытался самостоятельно и своеобразно выявить вечное значение Гёте-естествоиспытателя.

Еще гораздо большее значение, чем в истории науки, имел Гёте в hqrnphh философской мысли в нашей стране. Мне кажется, это являлось отчасти следствием архаичности немецкого языка его научных сочинений и широкого интереса к философскому движению в Германии, которое сыграло такую большую роль в истории мысли нашей страны. Для кружка В.Ф. Одоевского и Д.В. Веневитинова ­любомудров — в 1820-х годах в первом серьезном философском движении в нашей стране (4) Гёте явился натурфилософом. В связи с этим получил значение и Гёте-художник, и Гёте-натуралист. Таким он является в то время и в Германии, например для Каруса. Так понял его и Герцен. Любопытно, что в конце ХIХ — начале ХХ вв. ту же роль сыграл Гёте в религиозно-мистическом философском течении, связанном с нашими теософами. Гёте-натуралист превратился в Гёте­мистика и философа. Это понимание широко передалось популярной литературе, где встречается еще до сих пор [22].

12. Не менее сложна была судьба научных работ Гёте в государствах немецкой культуры. Мне кажется, в его время и в близкое к нему ни в одном из немецких университетов не было того к нему серьезного отношения, которое имело место в Московском университете. В общем, Гёте-ученый оставался долго и после смерти вне внимания немецкой ученой среды. Признание пришло много позже. И тогда создалась о нем большая немецкая и иностранная литература и как об ученом. Она создалась в совершенно другой обстановке, чем та, в которой жил Гёте, в условиях коренного изменения немецкой научной жизни по сравнению с тем, чем она была в год его смерти.

В 1840-х годах младшие современники Гёте — в числе их были большие ученые, как биолог И. Мюллер (1801-1858), глубоко понимавший, знавший и ценивший натуралиста Гёте, — быстро выдвинули немецкое творчество в области естествознания в первые ряды мировой науки.

Уже в 1860-х годах создалась традиция высокой научной работы немецких высших школ в естествознании. В действительности она медленно подготовлялась в эпоху Гёте, но для его оценки должна была преодолеть увлечение натурфилософией в первые десятилетия ХIХ столетия.

В истории этого подъема работа Гёте в руководимом им Йенском университете, позже сдавленном меттерниховской реакцией, оставила крупный след. До 1817 г. этот университет был одним из самых живых центров научной работы в Германии, в нем сосредоточился было блестящий круг немецкой культуры, смотревший вперед, а не назад [23].

В области естествознания немецкие университеты заняли видное место в середине ХIХ в., когда немецкие натуралисты отошли от тормозящего влияния натурфилософских исканий и создали в своей

среде превосходную обстановку опытных и наблюдательных научных институтов.

13. В этой обстановке целый ряд крупных немецких ученых: Э. Геккель, Р. Вирхов, Э. Дюбуа-Реймон, Г. Гельмгольц, Р. Кох, К. Гегенбаур, Г. Линк, И. Вальтер и многие другие создали иное представление о Гёте-натуралисте, чем то, которое существовало в первой половине ХIХ в. Переоценка началась с 1850-х годов и длится до сих пор.

Мне кажется, книга английского натуралиста и философа Д.Г. Льюиса (1855), давшая научную биографию Гёте и сохранившая свое значение дих пор, сыграла здесь большую роль [24]. Льюис был первым, мне кажется, который обратил серьезное внимание на Гёте как натуралиста.

За 1920-1930 гг. к столетнему юбилею Гёте появился ряд работ, не только ставящих его в историческую перспективу, но и видящих в некоторых его научных, а не философских, обобщениях живое содержание для будущего науки, правда, выраженное на трудно понятном в ХХ в. научном немецком языке.

В результате этого ярко выявился основной результат критической оценки естественноисторических работ Гёте. Именно то, что в общем наблюдения и опыты Гёте научно точны, хотя и выражены в необычной для ХХ в. форме. Его опыты могут быть повторены и подтверждаются, хотя толкование их часто противоречит научной истине. Гёте работал в естествознании как натуралист, а не как дилетант или как философ [25].

14. Отношение Гёте к философии и к религии, как мыслящего и сознательно переживавшего жизнь мудреца, не могло быть одинаковым по своим последствиям, так как философия основана на разуме, а религия на вере, т.е. на интуиции и на эмоциональных переживаниях.

Большой труд посвящен был выявлению философских и религиозных взглядов Гёте. Об этом создалась огромная литература. В конце концов стало ясным, что Гёте не был философом, хотя, конечно, живя в эпоху величайшего подъема немецкой философии, в эпоху создания немецкой идеалистической философии, он лично встречался в живом дружеском общении с ее творцами — Гегелем, Шеллингом[26], Фихте, Якоби и другими и c кантианцами, каким был Шиллер, влиявший одно время на Гёте, или Рейнгольд, занимавший кафедру философии в Йене.

Гёте, правда, на научной почве, близко лично общался с молодым Шопенгауером, который был и до конца остался сторонником его учения о цветности и вложил его с известными оговорками в свою философскую концепцию.

Как видно из этого, Гёте неизбежно был в курсе, и даже из первых

рук, того огромного философского движения, которое стало замирать и терять действенное значение только через 15-20 лет после его смерти.

Можно сейчас видеть, что глубоко — хотя в гётевской литературе существует и противоположное мнение — оно Гёте не затронуло. Ему ближе были старые философы — Спиноза и Лейбниц, которые более отвечали реалистическому его мировоззрению, как натуралиста и пантеиста.

Гораздо более глубоко было влияние Гёте на немецкую философию. Можно найти эти проявления даже в философии его времени, например у Шеллинга, где синтетический взгляд на природу Гёте явно отразился [27]. Еще больше было влияние Гёте в немецкой философии конца ХIХ и начала ХХ столетия. Я не могу здесь на этом останавливаться.

15. В его научной работе как натуралиста скорее влияло его религиозное ощущение природы, чувство художника, но не философа. Характерной чертой его личности, которая не могла высказаться вполне открыто в неблагоприятных для этого политико-социальных условиях его жизни до конца, при отсутствии религиозной свободы, a{kn то, что хотя Гёте не был христианином, но он внешне, формально исполнял, если это было необходимо, религиозные обряды государственной церкви. Он был глубоким и искренне верующим, сознательным пантеистом. Личный бог был чужд его миропредставлению. Всю жизнь он носил личину, поскольку это было необходимо для спокойной жизни.

Для него и его художественное творчество, и его научная работа натуралиста неотделимы от его пантеистических переживаний. При этом характерно, что природа Гёте совпадает почти целиком с биосферой и всегда связана с жизнью. Он совсем не был мистиком, как это ошибочно иногда указывают. Мистицизм совершенно отсутствовал в его чувстве природы, несмотря на то, что, например, в Фаусте и в других художественных произведениях он пользовался его образами, указывающими на его большое знакомство с мистической литературой, холодным умом им изучавшейся.

Глубокая индивидуальность Гёте не могла словами и логикой ясно выражать иным путем свое отношение к природе, а отсутствие в нем мистических настроений и отход его от конкретных религий и от философских систем не открывали для него других путей. В одновременном пантеистическом подходе и к художественному, и к научному творчеству на протяжении всей жизни наиболее ярко выразила свое своеобразие личность Гёте.

Его пантеизм не мог иметь почвы для широкого оглашения. Он высказывал эти настроения только в тесном кругу, в частных беседах, в дневниках и выявлял их, не подчеркивая, в своих сочинениях.

Сознание единства всей природы и, в частности, единства всего живого — человеческой личности в том числе — заставляло Гёте считать глубоко вероятным и правильным то, что для образованного европейца его времени не было чем-нибудь реальным, всерьез допустимым, как, например, метемпсихоз.

В западноевропейской среде 1760-1830 гг. Гёте являлся одинокой

фигурой верующего пантеиста [28], а не сухого последователя рационалистического философского пантеизма (хотя бы Спинозы).

Всякая конкретная религия и всякая конкретная философия отходила

при этом на второй план. Но одно основное положение прочно благодаря этому проникало его научную работу и его научное понимание. Он ощущал «природу» (биосферу и ее проявления) как пантеист и как ученый, как целое и нераздельное в общем и в отдельных случаях.

16. Различие между научным и философским миропредставлениями иногда не учитывается. Если это мыслимо допустить, и то далеко не всегда, в области гуманитарных наук, — это недопустимо в наше время в области наук о природе.

В этой области различие между этими двумя представлениями делается с каждым годом все более значительным, благодаря могучему росту наук о природе и созданию в ХХ в. многочисленных новых областей знания, очень мало и не глубоко схваченных философской мыслью, расширяющихся в своем эмпирическом содержании с поразительной быстротой, опирающихся на неисчислимое количество научных фактов, непрерывно увеличивающихся в быстро растущей прогрессии.

Это движение, не столь мощное, было уже ясно и в эпоху Гёте, ибо к середине ХVIII и началу ХIХ в. создавалось в мощном научном порыве основное содержание наук о природе, создавалось научное описательное естествознание. Вырос в сознании натуралиста в эпоху Гёте основной научный аппарат человечества — аппарат научных фактов и эмпирических из них обобщений — основное содержание науки. Процесс начался в ХVI и особенно в ХVIII столетии, прежде всего в гуманитарных науках и в астрономии; но в эпоху Гёте он достиг первого расцвета, стал основой современного знания. С конца ХVIII столетия он охватил и экспериментальные науки — физику и химию. Древний, тысячелетний почти почин исчисления звездного неба получил при жизни Гёте свое современное выражение. Этот аппарат науки в фактах и в эмпирических из них обобщениях, а не интересующие философа научные теории и гипотезы, являются основным содержанием науки. Без него ее нет.

Минерал, растение, животное, горная порода, почва, биоценоз, географический и геоморфологический ландшафт, геохора, река, озеро, водопад, облака, проявления движения атмосферы, моря, вулканы, минеральные источники, звезды, солнце, туманности и другие конкретные частные явления природы прежде всего сами по себе привлекают натуралиста. Их точное, научно проверяемое описание, их полный учет, превращение их в научно наблюдаемое явление, поражающее главным образом глаз, но сверх того в меньшей степени слух, являются основной работой натуралиста.

Такое исследование может быть, как таковое, самоцелью, может захватить всю жизнь исследователя. «Собирайте, собирайте факты для того, чтобы получить идею», — где-то говорит Бюффон; это выражение цитирует и Гёте.

В идеале так и должна быть описана вся природа. Дело жизни ученого-натуралиста, требующее огромного труда, знания, точности, заключается в таком учете и описании «естественных» природных тел и явлений. Оно дает ему удовлетворение и глубокое переживание научной истины, для некоторых индивидуальностей полное переживание природы, словами непередаваемое, как это было для Гёте.

Для Гёте и в художественном и в научном творчестве в основе лежало не только вдохновение, мысль, но прежде всего гармонически идущее действие — Tat, что ясно выразил Гёте в Фаусте: «Am Anfang war die Tat».

17. Я буду при оценке Гёте как натуралиста исходить из такого понимания основной его работы. Подобно тому, как для оценки его художественного творчества надо исходить из его созданий ­стихотворений, романов, драматических произведений, конкретных продуктов его художественной работы, так и при оценке его естественноисторического творчества надо исходить из конкретных продуктов, научно выявленных им, им изучаемых больших и малых научных фактов и научных обобщений.

Гипотетические и теоретические надстройки, существующие и в художественном творчестве Гёте, будут мной указываться не как главные результаты его труда, а как второстепенные по существу, хотя и очень важные по временному влиянию, их выражения.

Факты и научные обобщения, установленные Гёте, наиболее ярко и глубоко выявляют его значение в науке. Обычно Гёте-натуралиста nvemhb`~r иначе, обращая главное внимание на его научные теоретические представления, гипотезы, ведущие основные понятия его работы. Почти все они были преходящи и отошли в историю. Я буду на них возможно меньше останавливаться.

Надо отметить, что при таком подходе к натуралисту-Гёте ему не

раз приписывали представления, ему чуждые. Таковы были попытки видеть в нем одного из предшественников эволюционных представлений, предшественника Дарвина. Теперь, кажется, никто не спорит, что это была историческая ошибка.

Установление факта, что Гёте был чрезвычайно точным, добросовестным наблюдателем и испытателем природы, было неожиданностью для его биографов, так как многие выводы, которые он делал из этих, как оказалось, точно установленных опытов и наблюдений, получили явно неверное объяснение Гёте и были выражены на таком языке, который был близок к умозрительному языку натурфилософов. Но Гёте никогда не получал свои результаты из умозрения, он упорно работал как эмпирик глубокой интуиции.

В эпоху Гёте на смену реалистических философских систем ХVII столетия, исходя из критической философии Канта, как будто философски преодолевшей скептицизм Юма, открылось свободное поле для построения новых философий природы. И на этот путь вступили с большей или меньшей смелостью Гегель, Фриз, Чольбе и многие другие — одинаково неудачно.

Гёте был философом, как всякий мыслящий и вдумывающийся в жизнь

человек, он был философски широко образован, но был скорее философским скептиком [29]. Очевидно, он мог быть при этом только ­и был — чужд всякой форме умозрительного естествознания.

Лишь через 20-30 лет после смерти Гёте окончательно выяснился печальный результат огромной натурфилософской работы, попытки устанавливать научные факты умозрением и диалектикой, одно время охватившей немецких естествоиспытателей, перешедшей границы немецкой культуры, повлиявшей и на русских (Д.М. Велланский, М.Г. Павлов), французских (Ж.Б. Ламарк), скандинавских (Х. Стеффенс) и других натуралистов. Перенос этой умозрительной методики, философски весьма разнообразной, в конце концов кончился широким понижением немецкого творчества в области естествознания. Прав был Дюбуа Реймон, связывавший упадок немецкого естествознания в начале ХIХ в. с влиянием умозрительной методики в философии.

Между натурфилософией ХIХ столетия и Гёте лежала непререкаемая грань. Он был чужд умозрительному естествознанию. Гёте причисляли к нему по недоразумению, благодаря его религиозному пантеизму. Других религиозных пантеистов его мощности — далеких от христианства — среди его современников-ученых не было. Они были среди ученых Древней Греции — эллинизма; среди раннего Возрождения; они входят сейчас в научную среду в ХХ столетии, в связи с ростом научного творчества в Индии, в Китае и в Японии [30].

18. Гёте был, по диапазону своей научной работы, в области естествознания ученым исключительной индивидуальности и широты интересов. Он научно охватывал всю земную природу, все науки, связанные с биосферой. Как всякий натуралист-эмпирик, он стремился познать возможно больше фактов, видеть и ощущать их — их творить. Он собирал коллекции, повторял и придумывал опыты, строил научные ophanp{, спускался в шахты, наблюдал в телескоп и микроскоп, определял естественные тела природы, всходил на горы, наблюдал погоду, окраски природы, делал поездки, научные экскурсии, — и это непрерывно всю свою долгую жизнь.

Как сознательно относящийся к жизни человек, он во многом шел методически. Для этой цели он не жалел ни денег, ни труда.

Стариком 75 лет в одном из разговоров с Эккерманом (13.11.1829) он говорил: «Каждое удачное слово, которое я говорю, стоит мне кошелька денег, золота. Я затратил полмиллиона талеров личных средств на то, чтобы изучить то, что я теперь знаю, не только все

состояние моего отца, но и мое жалованье, и мои значительные литературные доходы более чем за 50 лет ушли на это, кроме того, я видел, как затрачено до полутора миллионов талеров, пожертвованные на великие цели науки владетельными особами [31], причем я был тесно связан с организованными на эти деньги исследованиями и принимал участие в их исполнении и в их успехах и неудачах» [32].

Он имел возможность оплачивать помощников и сотрудников, имел средства на создание двух больших научных библиотек: герцогской в Веймаре и университетской в Йене.

Он собирал всю жизнь коллекцию. В своем доме он создал целый

музей, который держал в порядке, точно определял находящиеся в нем предметы и постоянно пересматривал их один или с любителями.

19. Время Гёте — время окончательного создания описательного естествознания. Оно было создано старшим его современником К. Линнеем (1707-1778), гениально завершившим работу ХVI-ХVII вв. Линней отчасти впервые поставил конкретную научную задачу исчислить и определить, внести в «систему природы» все природные тела без исключения и он же первый указал возможность ее решения. Он создал первую удачную систему природы — научный аппарат, позволивший организовать массовую работу и быстро, точно охватить для научного сравнения в его время меньше двух десятков тысяч видов живых организмов, а в настоящее время почти миллион.

После смерти и при жизни Линнея в его систему внесены поправки и изменения, но по существу они все с нею генетически связаны, изошли из ее критики. Во время итальянского путешествия (1785­1788) молодой Гёте придавал системам Линнея чрезвычайное значение. Но с течением времени он, по существу, перешел к новым формам классификации, учтя успехи знания. В минералогии он перешел к химическому и кристаллографическому подходу, учтя работы Берцелиуса, с которым он лично встречался, и Гаюи. В ботанике он, один из первых в Германии, приложил идеи и принципы семейств растений А.Л. де Жюсье (1796), основанные на работе его дяди Б. де Жюсье (1699-1776).

20. Эти новые основные принципы описательного естествознания Гёте не только проводил в своей личной работе, он способствовал их проникновению в Йенский университет, который принадлежал трем Саксонским герцогствам, в том числе прежде всего Веймарскому, и находился десятки лет под руководством и большим влиянием Гёте.

Йена явилась центром научной работы точного естествознания. В минералогии и в геологии там долгие годы работал И.Т. Ленц (1748­1832), создавший, при самом деятельном участии Гёте одну из самых больших тогдашних минералогических коллекций. Ленц образовал в Ieme и центр научной работы — Минералогическое общество, председателем которого с 1813 г. до смерти был Гёте.

Собственная коллекция минералов Гёте содержала до 18000 экземпляров. Он над ней работал, пользуясь для химических проб помощью йенских и веймарских химиков, в том числе и такого крупного ученого, каким был И.В. Деберейнер (1780-1849), выбившийся из низов, выдвинутый и поддержанный Гёте.

Когда в Веймар, в качестве воспитателя принца, по рекомендации известного политического мыслителя Дюпона де Намюра [Немур] приехал (1822) молодой Соре (F.Soret, 1795-1865), ученый-минералог французской школы, Гёте близко сошелся с ним на почве минералогии. Соре — точный натуралист, оставивший интересные записи о Гёте, одного времени с Эккерманом, недавно в оригинале найденные и напечатанные[33], — рассказывает, что Гёте вошел при его помощи в новую кристаллографию и минералогию, центр работы которых был тогда во Франции.

 

В связи со своей коллекцией Гёте находился в переписке и обмене

со многими минералогами, в том числе долгое время с австрийским администратором и минералогом, коллекционером Чехии И.С. Грюнером (1780-1864). С ним Гёте делал экскурсии в Рудных горах.

Благодаря своим связям Гёте — обменом и подарками — непрерывно увеличивал свою коллекцию. В частности, он собрал в ней образцы превосходных русских минералов. Они доставлялись ему богатыми русскими минералогами-коллекционерами, которых было в то время относительно много среди русских бар. Знакомцы его: кн. Д.А. Голицын (1734-1803) гр. А.Г. Строганов (1795-1891), гр. А.К. Разумовский (1752-1836), Г.Х. Струве (1772-1851) и др. были прекрасными специалистами минералогии и доставляли ему русские образцы[34]. Некоторые из них (Строганов, Голицын) жертвовали коллекции и минералы и в Йенский университет. Благодаря своему положению в Веймаре, Гёте получил в свою коллекцию русские минералы из Урала и Сибири из правительственных и придворных сфер [35].

Резкое различие между минералами и породами не проводилось тогда так ясно, как проводится теперь. Петрография, как таковая, не существовала. Время Гёте — время «геогнозии» и «ориктогнозии». Геология как раз в его время создавалась. Гёте был знающим химиком и интересовался не узкой систематикой, а пытался выяснить образование минералов с точки зрения их парагенезиса. Эмпиризм Гёте был связан иногда для него с большой работой, которая казалась излишней и старомодной в его время, но в которой, по существу, мне кажется, Гёте был прав. Так, местный карлсбадский бюргер, любитель-минералог Мюллер всю жизнь собирал карлсбадские Sprudelsteine [камни источника], отложения оолитов в одном из былых периодов существования Карлсбадского источника. После смерти Мюллера Гёте внимательно изучил эти сборы, добился покупки его коллекции и дал ее печатное описание. Тогда эта работа казалась старомодной и ненужной, но теперь мы бы этого не сказали. Во­первых, образование этих оолитов далеко не выяснено и требует переисследования, и во-вторых, они сохранились только в старых коллекциях, так как древние Sprudelsteine были частью переработаны на известку, а частью застроены.

21. Наряду с минералогической коллекцией Гёте должно быть поставлено его большое остеологическое собрание, до известной qreoemh носящее характер палеонтологический, так как в нем были собраны кости послетретичных ископаемых, находимых постоянно в то время в Саксен-Веймарском герцогстве и в окрестных местах при постройках, в каменоломнях, в глинищах и при добыче песка. Эта остеологическая коллекция создавалась в связи с анатомо­морфологическими трудами Гёте.

Собрание коллекций было для Гёте не препровождение времени любителя, знатока, — оно было одним из способов его научной работы. Гёте пришел этим путем в материально благоприятных условиях своей жизни к созданию своеобразного музея, сейчас сохраненного. Гёте, в результате этой работы, становился знатоком той области знания, предметы которой он собирал. Он держал в своей памяти этим путем огромное количество точно установленных, постоянно обдумываемых фактов. Он распространял этот способ научной работы на изучение нумизматики, рисунков, гравюр, камней, скульптуры, медалей. Он работал так упорно и систематически всю жизнь. Работал как ученый.

22. Своеобразную форму приняло для Гёте при этом изучение живых тел природы — живых существ. Гёте не собирал систематически гербария, коллекций насекомых или птиц. Едва ли правильно объяснять это тем, как это делали, что для этого у него не хватало времени, вернее, это было связано у Гёте с его представлениями о

биосфере. Живое он считал необходимым изучать не в мертвых его остатках, а только в живом состоянии на воле. Он собирал и изучал живые предметы.

Гёте неустанно гербаризировал, определял живые растения, ставя их в систему. Ботанические сочинения Линнея и, по-видимому, его «Система природы» были его настольной книгой во время его путешествия по Италии (1787-1788), когда он достиг первых научных обобщений в этой области знания. Таковы его морфологические работы. Он определял открывшиеся ему новые растения итальянской флоры. В своих частых отдыхах на минеральных водах в Чехии — в Теплице и в Карлсбаде и их окрестностях — определение растений и их собирание (среднеевропейская флора) представляли одну из форм его отдыха, к которому он привлекал светских знакомых и друзей, курортную публику. Он приспособил себе здесь молодого помощника, практического знатока местной флоры, студента Ф. Дитриха, гербариста, из семьи «травоискателей», у которых знание местонахождения редких, но медицински важных как в народной медицине, так и в аптеках, растений передавались из поколения в поколение и являлось профессией. Эта профессия травоискателей, может быть, начавшаяся в средние века, в этой области Чехии связана с уходом в более глухие места бежавших из университетских городов медицинских студентов в 30-летнюю войну, разорившую эти области тогдашней священной Германской империи. Ф. Дитрих собирал живых представителей флоры, их определял и подбирал объекты для изучения Гёте [36].

Гёте в 1780-х годах и другим путем создал себе базу для живого наблюдения растений — в Веймаре были собраны под его руководством драгоценные иноземные растения в теплицах, а в парках великолепные дендрологические коллекции. В библиотеках Веймара им в течение десятков лет собрана была богатая литература, нужная для определения живых и мертвых тел природы.

23. Его методика наблюдателя природы не ограничилась собиранием

только коллекций в той или иной форме.

Гёте наблюдал природу и в более грандиозных ее процессах. В многочисленных путешествиях Гёте пешком и на лошадях объездил значительную часть современной Германии, значительные части Польши, Франции (из теперешней Франции он был только в Страсбурге, не был в Париже), Чехословакии, Австрии, Швейцарии, Италии (кончил Сицилией и Пестумом). Лишь неспокойное для мирных передвижений время разгара наполеоновских войн начала ХIХ в. остановило планы дальнейшего расширения личного знакомства Гёте с новыми странами. Перед наступающей бурей в конце 1797 г. Гёте вернулся из Швейцарии назад в Веймар, отложив, казалось навсегда, в тревожные наступившие годы новую большую поездку в Италию, куда он стремился.

Все эти передвижения Гёте, помимо тех или иных причин, их вызвавших, были всегда связаны с изучением памятников искусства, зодчества, скульптуры, театра, музыки, живописи, древности, прежде всего античной, и широким изучением живой и мертвой природы каждой местности. Гёте охватывал каждую новую страну как натуралист и как художник. Помимо живой природы, главным образом растительности, на первое место перед ним выступали большие проблемы биологического характера.

Мы увидим (15, 46), что Гёте чувствовал природу, как живую.

Природа для него была область жизни, т.е. биосфера. За пределы биосферы можно выходить только мыслью и взором — взором и мыслью в звездное небо, мыслью в недра планеты. Пантеистическое чувство, охватывавшее Гёте, конкретно не выходило за пределы биосферы. В одном месте своих сочинений Гёте указывает о своем переживании: находясь на гранитной вершине Брокена на Гарце, через гранитную почву, на которой он стоял, он чувствовал излияние на него внутренности ядра планеты[37]. Это чувство не отвечало реальности. В действительности Гёте, находясь на гранитной вершине, не выходил не только за пределы земной коры, но не выходил за пределы влияния жизни, так как гранитная оболочка земной коры отвечает метаморфизованным былым областям жизни, былым биосферам.

Характерно, что Гёте, научно и пристально наблюдавший атмосферу, оставался чужд при этом видимой в ней картине Космоса — звездному и планетному миру. Он интересовался ими как образованный человек, не более, не как натуралист-испытатель природы, хотя нередко наблюдал в телескоп небесные явления.

24. Геологическая работа в немецких ученых кругах в эпоху Гёте

шла вне того основного русла, которое благодаря, главным образом, английским и шотландским геологам привело течение научной мысли к ее современному уровню.

Современники Гёте — Д. Геттон (1726-1797, главным образом с 1788), У. Смит (1769-1838, главным образом с 1791), Д. Плейфер (1748-1819, главным образом с 1802), Ч. Ляйель (1797-1875, главным образом с 1830) — оказали в эпоху Гёте решающее влияние на судьбу геологии. Но Гёте, как и другие немецкие геологи этого времени (1788-1832), этого не сознавали и даже работ их не знали. Такие новаторы геологической научной мысли как Геттон и Смит были Гёте неизвестны даже по имени. Об их достижениях немецкие ученые узнавали прямо или косвенно иногда через десятки лет [38].

Немецкая геолическая работа шла своим путем, представляла в науке долго провинциальное, неяркое течение, которое в значительной мере b данное время шло по неверному пути и которое к последним годам жизни Гёте было захвачено и перемолото в корне мировым течением мысли. Мы видим теперь, что и тот спор о нептунизме и плутонизме, который всю жизнь горячо охватывал Гёте (нептунистический центр был недалеко от него во Фрейбурге — А.Г. Вернер, 1750-1817), который занимал десятилетия мысли геологов, особенно немецких, и казался современникам важным, но в действительности им не был, ­эти оба представления или сводили всю структуру изучаемых геологами явлений к влиянию поверхностных сил, царящих, по современной терминологии, в биосфере — нептунисты (преобладающая роль воды — Нептуна), или допускали преобладающее влияние глубоких частей планеты, ярким проявлением которых являлись вулканы ­плутонисты. Высокая температура вулканов объяснялась нептунистами связанными с поверхностью планеты химическими явлениями (подземные пожары и т.п.)[39], а вулканистами в эпоху Гёте она относилась к той теплоте, которая наблюдается в каждой точке планеты при углублении с поверхности Земли в ее глубь, как к факту наблюдения, или связывалась с космогоническими гипотезами.

Геттон в конце ХVIII в. связал увеличение температуры с метаморфизмом, беря увеличение температуры как точно установленный эмпирический факт, не вдаваясь в его объяснения. Он положил в основу научной работы геологов принцип актуализма, т.е. необходимость при суждении о прошлом Земли исходить из наблюдений сейчас происходящих в ней геологических явлений. Он был прав, так как объяснить это можно было только после открытия радиоактивности в ХХ в.

В основе этого положения лежит эмпирическое обобщение, что в геологии проявляется большое дление — очень долгое время, в течение которого выявляется влияние ничтожных, незаметных в течение человеческой жизни окружающих нас явлений. «Капля воды разрушает камень». Наблюдаемая нами окружающая природа геологически вечна. Но наряду с этим У.Смит, землемер по профессии, положил основы геологической стратиграфии, точно доказав, что в истории Земли неизменно происходит смена во времени

биоценозов и форм живых организмов. Работы Кювье и создание новой науки — палеонтологии — положили прочные научные основы этому новому геологическому явлению. Принцип актуализма был в этом отношении уточнен и ограничен. Геттон правильно учел влияние нынешней высокой температуры для более далеких от земной поверхности явлений. Немецкие плутонисты эпохи Гёте, как наиболее влиятельный из них Леопольд фон Бух (1774-1853), были далеки от осторожной работы англосаксонских исследователей школы Геттона­Ляйеля. Они часто исходили из теоретических представлений, ходом науки не оправданных и часто в корне неверных.

Гёте оставался чужд представлениям плутонистов, он был нептунистом, идеи которых долго господствовали среди немецких геологов под влиянием А.Вернера, которого высоко ценил Гёте, хотя идей его минералогических и геологических он не разделял [40].

Спор был сведен к experimentum crucis [решающему эксперименту], к происхождению базальта, которое Вернер объяснял морским осадком, Гёте — кристаллизационными силами, а ряд геологов других стран и немногие немцы, как И.К. Фойхт (I.K.W.Foigt, 1752-1821) более правильно рассматривали (Фойхт, 1796) как вулканическую породу. Фойхт был близок к Гёте, хотя являлся его учителем в геологической полевой работе, авторитет его как геолога был высок для Гёте, но в этом конкретном явлении Гёте ошибочно его не признавал [41].

Нельзя забывать политических условий для того, чтобы понять положение Гёте в области геологических проблем того времени. Немецкие ученые, как вкратце уже упоминалось, были годами отрезаны континентальной блокадой от Англии, где в это время создавались (Геттон, Смит) основные понятия и методика новой геологии. Они их не знали и на них эта работа оказала влияние лишь тогда, когда их методика работы и понимание происходящего сложились. Им пришлось переучиваться.

Связь с Англией французских ученых не прерывалась. Дэви, например, несмотря на блокаду, жил в Париже и переносил туда, в мировой научный центр того времени, достижения творческой великобританской геологической работы. Мы, которые пережили 1918­1920 гг., ярко можем представить последствия для науки блокады Наполеона, длившейся дольше и в условиях общения много менее интенсивного, чем в ХХ в.

25. Для натуралиста основной работой, однако, является всегда, а в новое время, в ХVIII-ХХ столетиях в особенности, не построение гипотез, гипотетических обобщений, объяснений или теорий, но точное установление и изучение конкретных научных фактов, эмпирическая работа исследователя, участие в коллективной вековой работе над созданием эмпирического научного аппарата естествознания (см. 7).

Этот элемент всегда присутствует в работе натуралиста, и он один сам по себе может дать, и всегда дает ему, жизненное удовлетворение и понимание окружающего.

Спорные вопросы и объяснения гипотез не являются, вообще говоря, основной его работой. Их может и не быть, и они могут стоять в стороне от круга знаний натуралиста.

У Гёте они были в значительном развитии, но они не составляли основного элемента его работы, охватывая по времени и по труду небольшую часть его жизни. В основе лежала у него наблюдательная и опытная эмпирическая работа естествоиспытателя. В ее процессе Гёте, одаренный глубочайшим художественным творчеством, интуитивным переживанием природы, пантеист и точный натуралист, мог углубляться и охватывать окружающее несравнимо более точно и глубоко, чем в гипотезах и научных построениях вроде нептунизма, на который обычно обращают внимание при оценке Гёте как натуралиста [42].

В геологии он определял породы и минералы, поскольку это можно было сделать в его время. Он работал в поле, как геолог, готовился к своим геологическим экскурсиям так же, как он готовился к изучению древности или произведений искусства. Он овладевал раньше известным в литературе о геологическом строении местности. В этой работе он стремился к наибольшей точности и брал из нее все, что можно было взять в его время и в его условиях. В очень многих своих обобщениях он так же ошибался, как и в нептунистических представлениях. Но наряду с этим, конечно, он был в очень многих случаях и впереди своего времени. «Ошибки» при таком характере не были ошибками в нашем обычном понимании этого слова. Это было проявление уровня знания времени, раз только (что и было на деле) он работал в поле и в кабинете, как настоящий натуралист своего времени. В виде примера отмечу три геологические проблемы и достижения Гёте, в которых он опередил свое время.

Во-первых, он явился одним из инициаторов создания геологической карты Тюрингии. Любопытно, что цвета для обозначения разных геологических формаций были выбраны Гёте исходя из его идеи о цветности. Он придавал геологической карте большое значение для геологических разведок и с этой точки зрения поддержал карту Тюрингии, построенную геогностом и натурфилософом Кеферштейном (1784-1866). Цвета этой карты вошли в жизнь и сохранились в современных геологических картах планеты. Они были введены в жизнь международным соглашением на Международном геологическом конгрессе в Болонье в 1878 г.

Другая новая в то время идея Гёте связана с вопросом о геологическом значении ледниковых явлений. Наблюдая в Альпах современные ледники, он правильно заключил о большом значении ледниковых процессов в прежнее геологическое время в Швейцарии и в Германии и о связанных с этим изменением климатических условий. Он связывал это с существованием в это время похолодания климата. Он был в числе передовых геологов, у которых росла эта идея, давшая начало через 40-50 лет после смерти Гёте новой науке гляциологии.

Еще ярче, мне кажется, это выявляется в его понимании геологического времени. Здесь он на несколько поколений шел впереди. Он был совершенно свободен от библейского и ньютоновского представления о времени. Он мыслил о миллионах лет существования Земли и даже существования человека. Я не знаю таких его печатных выступлений при жизни. Эти его высказывания были опубликованы в посмертных работах (План истории Земли и др.; также в записи разговоров).

Гёте был одним из первых, который заговорил на Западе о миллионах лет геологического времени, о такой длительности нашей планеты после тысячелетнего перерыва. Это являлось следствием его пантеистического религиозного сознания. Он так же, как Геттон, мог не мыслить о начале и конце земной природы, пока оставался в пределах геологических наблюдений.

Гёте был ярким актуалистом в геологии. Это логически вытекало из его представления о длительности геологических процессов. Эти представления были независимы от Геттона и английских и шотландских геологов[43]. Один из друзей Гёте, с которым он был в тесном контакте в геологической работе, К.Э. фон Гофф (1771-1837), живший недалеко в Готе, развивал на геологическом материале те же идеи. Немецкие ученые неправильно придают фон Гоффу значение новатора в этой области геологии. Хронологически ясно, что это неверно. Ими были Геттон, Плейфер. Эти примеры достаточны, чтобы выявить живую творческую мысль Гёте в геологии.

Движение науки ХХ столетия находит в ней некоторые из своих корней, например, то новое представление о количественном учете геологического времени, которое так характерно для геологии наших дней. То же самое мы видим в конкретных, фактических наблюдениях Гёте: факты, им наблюдаемые, не прошли бесследно и остаются как ценные указания в архиве науки[44]. До конца жизни он стремился быть в курсе новых достижений и новых пониманий в геологии. С этой целью он пополнял свою минералогическую коллекцию, в старости особенно [45].

26. Гёте был очень чувствителен к погоде, к барометрическому давлению, но только ознакомившись с классификацией облаков, b{p`anr`mmni в 1802 г. квакером Л. Говардом (1772-1864), он стал в 1815 г. вести правильные наблюдения и зарисовки. Многолетних работ Ламарка (1800) в этой области он не знал. Интерес его к метеорологии проявлялся двойственно. Он первый в Германии организовал сеть метеорологических станций в Веймар-Эйзенахском герцогстве, которые быстро распространились в других ее государствах. Его инициативой вызвана была первая горная станция в Шнеекоппе в Исполинских горах (Крконошах) в Чехии.

Наряду с этими точными наблюдениями, его попытки объяснения,

самый подход к ним, были неверны и архаичны. Гёте объяснял барометрические колебания колебаниями силы тяжести и видел в барометрическом давлении в связи с этим основное первичное явление для объяснения погоды.

Но основная работа с точки зрения натуралиста — сбор и организация новых фактов — была правильна: точное описание фактов прежде всего, а не их объяснение; и здесь работы Гёте не пропали [46].

27. Гёте был не только наблюдателем, но и экспериментатором. Тут мы встречаемся с неправильной оценкой его работы в этой области, связанной с тем, что в гётевской литературе не привыкли достаточно учитывать его значение как натуралиста или, правильнее, не сознавалось значение эмпирической естественноисторической работы Гёте для понимания его индивидуальности.

Главной по массе труда и времени была в его жизни экспериментальная и наблюдательная работа для учения о цветах. Она длилась десятки лет. Гёте применял здесь наблюдения в путешествиях и поездках, в поле, в саду, в тенях деревьев, на каждом шагу, в быту. Он отыскивал всякие случайные предметы, которые проявляли особые цветовые оттенки. Нельзя было сделать подарка ему более приятного, как найти такой предмет с особыми оттенками, например стеклянный цветной сосуд.

Конечно, для того чтобы это понять, надо было войти в его своеобразные представления о красках в природе. Друзья его так и делали, как, например Эккерман.

Для той же цели Гёте построил ряд новых остроумных приборов, создав целый физический кабинет. [Опыты его были точны, были позже проверены и повторены]. Собран им был огромный материал научных опытов, при проверке правильных, но все это сделано для доказательства теории, ясно для всякого физика времени Гёте, неверной.

Тут возникает любопытная загадка, по существу не психологическая, как часто думают, — а более глубокая. Она вскрывает, мне кажется, очень важные черты естествознания, остающиеся часто в тени в научной работе в наше время.

Огромная опытная и наблюдательная работа Гёте о цветности в природе не прошла бесследно в науке. Она вскрыла и вскрывает много

новых, неизвестных до него фактов и явлений, при жизни его или после него частью другими вновь открытых. Так, например, Гёте первый (не Беккерель, позже независимо от него открывший) показал, что только синие и фиолетовые лучи заставляют светиться «болоньский шпат» (конкреции барита). Но эта работа имела другое, гораздо большее значение: она положила в действительности начало thghnknchweqjni оптики, в то время не существовавшей. Гёте вскрыл световое явление, которое зависит от глаза и его проявления, а не только от физических свойств света. В этой области им установлено впервые множество новых явлений и фактов, и работы его при внимательном чтении могут открыть новое и сейчас. Как натуралист он сделал свое основное дело, но он неправильно только, и то относительно, его истолковал.

Его работы по физиологической оптике получили в дальнейшем ходе науки бльшее признание, чем это сперва сделал в 1859 г. Г. Гельмгольц. Работы Э. Геринга во многом оправдали Гёте, но и Геринг, и Гельмгольц оторвали объяснения Гёте от его неправильной антиньютонианской физической основы, столь дорогой для Гёте. В своей оптической работе Гёте все время шел наблюдением и опытом. Он строил приборы, повторял новые открытия, например по кристаллооптике, углублялся в старую литературу, дал ценный — по первоисточникам — очерк истории учения о цветах и т.д. Характерно, что его больше занимала качественная, чем количественная сторона явления. Мне кажется, что пересмотр материала, собранного Гёте, может вскрыть новое не только в физиологии цветности. Далеко и посейчас не все ясно и охвачено теорией в учении о цветности природы, в проявлении цветности в биосфере. Физиологическая оптика всего не объясняет.

Но не только в этой специальной, относительно небольшой области физиологии сказалось влияние Гёте. Он еще глубже повлиял на все учение об органах чувств, главным образом через И. Мюллера (1801­1858). В учении И. Мюллера о специфических нервных энергиях, оказавших большое влияние на всю физиологию и через нее на психологию, сказалось влияние идей Гёте [47].

28. Будучи садоводом, имея в распоряжении своем оранжерею, Гёте производил опыты, которые могут рассматриваться как провозвестники экспериментальной ботаники ХХ столетия, развитие которой (Ф. Габерландт, К. Гебель) стоит в исторической неразрывной связи с идеями Гёте о метаморфозе растений, о значении междуузлия, увенчанного листом, и т.п. Гёте учитывал при этом и опыты и наблюдения практиков. В 1794 г. старый садовод-практик Зенгель в Дрездене продемонстрировал Гёте ряд примеров метаморфоза, которые он независимо от Гёте установил. Сейчас же по опубликовании работы Гёте о метаморфозе растений вошли в научный обиход, встречая как возражения, так и дальнейшее развитие (А. Браун, О. Декандоль). К концу ХIХ и начале ХХ в. они вновь обратили на себя внимание и повлияли на научную мысль (Гебель).

29. Охватывая природу как целое явление, Гёте явился одним из натуралистов, которые систематически вводили в научное мышление сравнительный метод научной работы. В частности, это проявилось в его остеологических работах, которые занимали его с конца ХVIII столетия, но опубликованы были много позже.

Нахождение межчелюстной кости в черепе человека, сделанное Гёте самостоятельно, в действительности открывалось много раз раньше, о чем Гёте и его современники не знали. О ней знал уже Везалий в ХVI столетии. Морфологически, но не генетически, Гёте связывал череп с позвонком, генетической связи при этом могло, по его мысли, и не быть. Эта работа Гёте имела влияние в создании сравнительной морфологии и не выходит из поля зрения в ней до сих пор. Эти работы отнюдь не являются столь важными для характеристики Гёте­натуралиста, как это часто указывают. Основной работой Гёте как m`rsp`khqr` являлось не обобщение, всегда умозрительное, а искание и установление эмпирических факторов. Научное естествознание и эмпиризм по существу неразделимы.

30. С опытной и наблюдательной работой такого рода связаны его интересы к прикладным проблемам естествознания, которые он для своего времени охватывал очень глубоко и широко, как очень немногие в его время. Здесь мы встречаемся с представлениями, столь же глубоко связанными со всей его индивидуальностью и с его пантеистическим переживанием природы, как это мы видим и в его художественном творчестве.

Основное значение прикладного естествознания для жизни стало ясным в полном размахе только в наше время — в ХХ в. Но корни его можно проследить далеко вглубь, когда в ХV-ХVI столетиях научная мысль проникла в мастерские художников, в лаборатории алхимиков, к инженерам, к ремесленникам, к техникам и купцам — в гущу жизни, вне ученых, схоластических тогда университетов, клерков, докторов юриспруденции и медицины, философов, теологов. Корни нашей современной науки, приведшей к великому подъему ХVII в., одинаково зиждятся в технике практиков — в гуще жизни — и в учености образованного общества.

В эпоху Гёте — с конца ХVIII столетия — сделан был второй решительный шаг, причем еще в ХVI-ХVII столетиях Ф. Бэкон (1561­1625) ожидал от науки увеличения силы человека над природой, поставил ее задачей дать человечеству новые ее источники. Основной задачей науки стало улучшение условий человеческой жизни. Ученые, а не чуждые науке государственные люди, должны править человеческим обществом. Бэкон не одинок, эти мечтания проникали мыслителей ХVI столетия, приводили к социальным утопиям.

Великая французская революция с ее последствиями, бурно отразившаяся на жизни целого поколения — 1788-1815, привела к научному пониманию экономической эксплуатации, к объяснению ею бедности и нищеты одних — угнетенных народных масс — и богатства и роскоши других — господствующих классов и семейств династий.

Первые крупные политические мыслители, пришедшие к идеям социализма, как Сен-Симон (1760-1825), и к идеям анархизма, как В. Годвин (W.Godwin, 1756-1836), ясно и определенно выдвинули, как задачу точного знания — прикладной науки, создание народного богатства в такой мере, при которой при правильном его распределении не было бы в мире нищеты — недоедания — и вызываемых этим человеческих страданий.

Прикладное естествознание, в научной его форме, получило здесь новое глубокое научное обоснование, связавшее его с будущим человека — с новой формой его существования. Значение этих идей сказалось скоро после смерти Гёте в развитии социализма и получило глубокое научное обоснование в трудах К. Маркса.

Огромное историческое значение этого течения мысли стало ясным после нашей революции в происходящих сейчас на наших глазах попытках планировать государственную мощь для правильного распределения народного богатства и правильного использования производительных сил — природных и социальных.

31. Мне кажется, что Гёте, внимательно относившийся к проявлениям мысли первых социалистов, ярко выдвинувший реальную и научную силу ophjk`dmncn естествознания как источника власти человека над природой и источника национального богатства, сознавал нарастание новой идеологии. Сознавал, что наука, и прежде всего прикладное естествознание, выдвигается как основная социальная сила будущего.

Конкретный опыт Гёте, как «камерального» министра, министра — хозяина маленького немецкого герцогства, дал ему, в свою очередь, и многолетнюю конкретную базу для размышления в этой же области.

В образной, художественной форме, как основную жизненную цель научного знания, Гёте всего ярче выразил плод своего жизненного опыта во второй части «Фауста» (1830-1831). Высший смысл жизни Фауста он видел в овладении природой силами науки для блага народных масс, в создании наукой, я бы сказал языком ХХ в., ­ноосферы[48]. Это казалось ему основной государственной задачей, которая для государственных деятелей его времени реально в таком виде почти не существовала.

Здесь Гёте был впереди своего времени. Он, конечно, не мог предвидеть реального конкретного будущего и форм исторически сложившегося его выражения, которое начинает вырисовываться в наше время.

Но характерно, что в истории Фауста он придал как реальную задачу для деятельности одного человека такую, какая исторически совершалась только столетиями и массовой работой: отвоевание новой культурной земли у моря. Мне кажется, в художественной мировой литературе этот образ стоит одиноко.

32. Из предыдущего ясно, как заняты были время и мысль Гёте в течение всей его жизни научной работой натуралиста.

В связи с этим понятно, что Гёте внимательнейшим образом следил за ходом научного знания своего времени.

Круг людей, среди которых он вращался, был богат натуралистами и любителями природы. Многих самых крупных натуралистов своего времени он знал лично, со многими был в переписке.

В этом отношении жизнь его сложилась чрезвычайно необычно. Поэт­натуралист, величайший писатель немецкого народа, слава которого сделалась при жизни всемирной, переведенный на все культурные языки, он, в то же время, больше чем обеспеченный материально, в качестве министра немецкого княжества вошел в правящие круги европейского, не только немецкого, общества.

Гёте в Веймаре занял особое положение прежде всего вследствие дружбы на всю жизнь с молодым герцогом Карлом Августом. Личная дружба эта переломила всю жизнь Гёте — конечно, не она одна, — но она явилась мощным реальным и действенным житейским фактором. Карл Август, гораздо менее одаренный духовно, чем Гёте, все же был необычным явлением в своей среде. Подобно Гёте, это был человек широких естественно-исторических интересов, особенно с начала ХIХ в., натуралист в душе, редкий тип натуралиста-правителя. Он сохранил до конца жизни интерес к этой области, много читал, знал природу не из книг. В отличие от Гёте он научно не работал, но принимал живое участие в научной работе Гёте изо дня в день.

Благодаря особому характеру двора веймарского герцога, среди обычной светской и придворной жизни и ее мишуры, высокие духовные hmrepeq{ здесь были сосредоточены в значительно большей степени, чем в какой бы то ни было придворной среде времени Гёте и Карла Августа.

В Германии того времени, беря в совокупности все бесчисленные

мелкие самостоятельные государства, а также и большие, как Австрия и Пруссия, нигде не было духовной обстановки, подобной созданной веймарским герцогом. К концу жизни Карл Август не устоял против трагической для народа «игры в солдатики». Большие немецкие государства того времени, как Пруссия и Австрия, были культурно, исторически и этнически — исторически в значительной и подавляющей части своего народа не немецкими, и это сказывалось резко в их

структуре и в духовной жизни. Веймарское герцогство было чисто немецкое, может быть, этнически, по происхождению — частью славянское. Верхние слои немецких государств были охвачены французской культурой, мощно и свободно двигавшей научную мысль. Веймар при Гёте и Карле Августе, прежде всего благодаря им, стал самым мощным центром немецкой культуры.

33. Но германские государства того времени, как я указывал в 5, невысоко стояли в научной мировой жизни. Они пришли в это состояние в ближайшие десятилетия после смерти Гёте. За время Гёте, особенно в первую половину его жизни, в области наук о природе германские государства были глухой провинцией.

В это время ослабело мировое значение итальянской научной работы.

Гёте застал еще в Италии, политически разрозненной, крупных первоклассных ученых-натуралистов, как Вольта, Д’ Ардуино, Спалланцани. Итальянская научная жизнь в эпоху Гёте была выше немецкой, но менее интенсивна, играла меньшую роль в европейской культуре, чем в ХVI-ХVII столетиях.

Немецкая научная работа в эту эпоху Гёте быстро росла и слагалась. Но центр научной работы в области естествознания был во времена Гёте во Франции. Мировым научным центром являлся Париж, но работа шла и в провинции, например в Монпелье. Англия и Шотландия стояли наравне впереди мировой научной мысли в области наук о природе. Велико было значение Швеции — Линней и Берцелиус были современниками Гёте.

В истории естествознания времени Гёте (1749-1832) большую роль играло новое большое, нами не осознанное, культурное явление: создание научной работы в России и научный охват этим путем природы Евразии (я понимаю Евразию как географический термин)=»#49″>[49].

В этой работе была большая доля участия немецких и швейцарских

ученых, но быстро создавалась и своя творческая мысль. М.В. Ломоносов был старшим современником Гёте. Голландия времен Гёте и Дания, хотя в обеих были крупные ученые, например, в Дании ­Эрстед и Мюллер, в это время уже потеряли значение, какое имели в ХVII и в первой половине ХVIII в. Во второй половине ХVIII столетия швейцарская научная мысль в области естествознания стояла в первых рядах. Испания замирала в своем былом значении. Польша переживала в эпоху Гёте трагедию своей государственной гибели, ее начавшееся при этом культурное возрождение слабо выразилось в области наук о природе (А. Снядецкий). Нечего и говорить о других славянских народах. Пуркине, величайший ученый-чех, для Гёте являлся немецким ученым.

Надо сказать, однако, что Гёте в отличие от других немцев, знал и высказывал ясное понимание о прошлом Чехии, о ХIV-ХV вв., когда научно-культурная жизнь Чехии была выше немецкой.

Он, бывая в Богемии, знал и положительно относился к чешскому культурному возрождению, которое как раз в его время пустило прочные корни[50]. Быстро поднималась Северная Америка.

34. Отсутствие личного общения Гёте с французскими и английскими учеными являлось для него печальным обстоятельством для его научной работы. Это отсутствие не могло быть возмещено письменными сношениями, которые уже потеряли к его времени то значение, которое они имели еще в ХVII и начале XVIII столетия. Гёте в Страсбурге не встретился ни с кем из крупных французских ученых. Страсбург того времени был чисто немецким городом. Лишь после пребывания в нем Гёте, лишь после французской революции и наполеоновского режима он быстро слился с французской жизнью.

Натуралисты Шотландии и англичане мало посещали Германию времени Гёте: в области естествознания Германия могла дать им мало.

35. Могучее научное движение началось в Германии лишь к середине ХIХ столетия, когда немецкая естественнонаучная мысль, преодолевшая сдерживающее и искажающее ее влияние философии, впервые стала на ноги и быстро заняла в мировой работе ведущее положение наряду с французской, английской и шотландской.

Если можно жалеть об исторически не бывшем, то можно пожалеть о том, что посещение Гёте Парижа, куда он не раз стремился, не состоялось. Оно ему казалось таким близким в 1797 г., когда он с этой целью находился в армии герцогства Брауншвейгского с французскими роялистами. Мы знаем из биографий ученых XVIII-XIX вв., какое мощное влияние оказывал тогда Париж на всю их дальнейшую научную жизнь. Достаточно вспомнить Дэви, Берцелиуса, А. фон Гумбольдта, Декандоля.

Гёте в старости правильно оценивал роль Парижа: «Такой город, как Париж, где на небольшом клочке земли собраны все лучшие умы большого государства, которые в ежедневном общении, борьбе и соревновании двигают друг друга вперед… Ко всему этому представьте себе этот Париж не в унылую, скучную эпоху, а в XVIII столетии, когда на протяжении трех человеческих поколений такие люди, как Мольер, Вольтер, Дидро, привели в движение такие духовные богатства, как нигде в другом месте на всей земле» [51].

Вольтер (1694-1778) и Дидро (1713-1784) были старшими современниками Гёте, современниками расцвета его молодости (до 27­35 лет).

Гёте ощутил влияние Парижа благодаря Гумбольдту (1769-1859), полуофранцуженному прусаку, который там долго жил и там бы остался, если бы не влияние его брата В. фон Гумбольдта (1767­1835), близкого друга Гёте, и Соре. А. фон Гумбольдт сыграл здесь ту же роль, какую он сыграл для множества немецких натуралистов. Он долго занимал в Париже особое положение благодаря своей обобщающей мысли, поразительной многосторонности знаний и точных научных исканий при полной материальной независимости.

36. Гёте в миниатюре начал было играть ту же роль, как куратор университета в Йене, — он не смог, однако, играть ее вполне и все ank|xe терял с ходом времени свой научный авторитет в кругу подымавшейся немецкой науки, так как крепко держался за свою теорию о цветности. Он встал в резкое противоречие с медленно, но прочно создаваемой в Германии точной физической и математической работой благодаря своему неприятию ньютоновского миропредставления. Точное знание неуклонно и непрерывно захватывало научную немецкую мысль, одновременно с этим освободившуюся от философии и умозрительного естествознания, проявлением которого казались современникам, правда, ошибочно, научные концепции Гёте.

Поэтому научное общение Гёте было односторонним, так как он все более и более отчуждался от немецких ученых, которые в его время строили науку. Гёте горько чувствовал и страдал от этого отчуждения, но объяснял его университетским филистерством, отношением «фахгелертеров» к стороннему их кругу исследователю. Это объяснение по существу неправильно. Гёте был сам виноват в этом отчуждении по характеру своей работы, по глубокому и ошибочному в основном непониманию силы и правильности господствующего и все время растущего с ходом времени научного течения и по страстности, с которой он защищал эти свои убеждения[52].

Не один Гёте из ученых в германских государствах того времени стоял вне профессиональной ученой среды. И эти другие не встречались с тем отношением к себе, от которого страдал Гёте.

Палеофитолог гр. Ф. Штернберг, его друг, или его знакомый физик Хладни встречали только признание и уважение в университетской среде. Гёте же встречал резкую критику, несмотря на свое высокое иерархическое положение и почти всеобщее признание его как великого поэта, потому что он шел вразрез с научной методикой точного количественного изучения природы и основами охваченного математикой естествознания.

При очень страстном отношении Гёте к его теории цветности, современникам не была ясна (как и самому Гёте) новая и ценная сторона его опытов, связанная с создавшейся в его время наукой, физиологической оптикой, позже сведенной на основы ньютонианских представлений.

Гёте не мог иметь нормальное научное общение с быстро научно растущими немецкими профессорами. Он встречал среди них сочувствие старых, отходящих, а не молодых годами и идеями восходящих людей.

37. Ряд «натурфилософов», не осознавших этого быстрого роста нового естествознания, но привыкших к точной методике описательных наук, не отставали от науки своего времени в этой части своей работы (как и Гёте, их идейный противник), но запутывались в философских тенетах и ее умозрительной методике. Таков был, например Л. Окен, который находился в научном общении с Гёте. Для них, хороших специалистов, как Окен, Карус, Неес, ньютоновское миропредставление было так же чуждо, как и для Гёте. Но они, очевидно, не могли связать Гёте с живой немецкой и мировой наукой, с наукой будущего.

Было, однако, достаточно немецких ученых, которым чувство к Гёте или понимание его научного значения, несмотря на ошибочные его толкования, позволяло им сохранить с ним непрерывное научное общение. Они связывали его с живым научным мировым движением. R`jnb был А. фон Гумбольдт[53], переживший Гёте на целое поколение (1769-1859), и И. Мюллер (1801-1858), один из величайших биологов ХIX столетия, создателей новой немецкой науки. Оба прошли через философские увлечения, но достаточно рано порвали с ними. Оба ясно понимали, что Гёте не является натурфилософом, а физиолог И.Мюллер мог оценить большое и новое, что в действительности находилось в учении о цветности Гёте. Мог это оценить и Пуркине (1787-1862), физиолог в Бреславле, один из основателей научной физиологии в Германии, продолжавший и самостоятельно развивавший в молодости некоторые идеи и опыты Гёте. Пуркине, один из создателей понятия о клетке, огромная роль которого в биологии XIX столетия только теперь выясняется по существу, был величайшим чешским натуралистом. К концу жизни он вернулся в Прагу первым профессором физиологии в возрожденном чешском университете [54].

Александр фон Гумбольдт посвятил Гёте свои мемуары о географии растений, одну из основных своих работ [55].

Эти вопросы глубоко интересовали Гёте. Пластичность растительных форм в связи со средой, с климатическими условиями в первую очередь и с резким отражением ее для всех растительных семейств ­идея Гумбольдта — была выражена Гёте в художественных схемах, которые висели в его комнатах и к которым он часто обращался мыслью и в разговорах.

Другой знаток растительности тропиков, исследователь пальм, в морфологии которых молодой Гёте сделал открытие в Италии, ботаник, широко образованный путешественник и натуралист К.Ф. Марциус (1798­1868) еще больше Гумбольдта принадлежал дружескому кругу Гёте и не раз из Мюнхена посещал Веймар.

 

 38. Для того чтобы понять, как Гёте, стоявший в некоторых отношениях впереди науки своего времени, тонкий наблюдатель природы и экспериментатор, мог очутиться в таком положении умственного одиночества в ученой среде в Германии, надо вспомнить состояние естествознания в ней в эпоху Гёте. Нельзя забывать того, что может быть только благодаря этой своей отчужденности Гёте мог охватить в своей работе такие проявления природы (биосферы), которые сближают его с научным движением ХХ в., заставляют нас с ним считаться.

Только в гётевское время получило в мировой науке окончательное признание ньютонианское представление о мироздании. Оно легло в основу мировой точной научной работы. Всемирное притяжение, мгновенно действующее, проникающее Космос, движения планет, Солнца, приливов и отливов, падение тел на земной поверхности и движение брошенного камня — объяснялось одной единой причиной, нам конкретно непонятной и противоречащей всем нашим предметным представлениям. Действие мгновенное, на любом расстоянии. Но вычисление, исходящее из этого нелепого для предметно мыслящего человека представления, приводило неуклонно к количественному подтверждению сделанного из него вывода.

В эпоху Гёте, когда он был уже сложившимся научным исследователем, создалась небесная механика. Лежандр (1752-1833), итальянец французского происхождения, работавший потом в Берлине и Париже, Лаплас (1749-1827), еще раньше Д’ Аламбер (1717-1783) довершили работу Ньютона. Обобщающая мысль и пропаганда Вольтера и энциклопедистов — философов Просвещения — создали ньютонианское представление о мироздании, резко отличное от понимания природы q`lhl Ньютоном, возникшее точно математически, как возможное, из открытых им численных законов. Создались впервые, после тысячелетнего перерыва, новые отделы математики, позволившие это сделать, в создании которых Ньютон играл первенствующую роль. Казалось, открыт был и мог быть точно использован в жизни один из великих законов простого по устройству мироздания. Искренний теист, единобожник, отрицавший Троицу, признававший Библию, как откровение, и, исходя из нее, не признавший Христа богом, Ньютон принимал Апокалипсис и создание Земли Богом несколько тысячелетий тому назад. Ньютон пытался исчислить точно это начало, а также ее конец согласно Апокалипсису. Ньютон считал, что в своей «естественной философии» он открыл один из атрибутов управляющего миром его творца. От этого упрощенного представления о мире Ньютона сейчас в науке ничего не осталось.

Другой его вывод сохранился целиком. Ньютон впервые в истории человеческой мысли выявил значение числа и возможность точно предсказывать огромную область будущих (и бывших) явлений на всем протяжении хода времени. Возможность точного количественного подхода к природе была им доказана вне сомнения.

Для того чтобы принять представление Ньютона, его современникам пришлось в корне переработать прежнее мировоззрение, и прошло около 60 лет после издания ньютоновских Principia Philosophiae Naturalis, прежде чем они вошли в жизнь [56].

В год, когда родился Гёте (1749), в науке победа ньютоновских Principia (1678) была уже ясна, но большинством ученых не принята; в этот и ближайшие годы вымирали последние крупные ученые — их противники — ученые философы и физики, картезианцы и вольфианцы. Гёте пережил и дальнейший большой триумф Ньютона — создание небесной механики и первые успехи проникновения идей Ньютона во все отрасли физики.

А между тем Гёте до конца жизни остался чужд и враждебен ньютонианской картине мира, принципиально не принимал ее.

39. Гёте мог это делать, оставаясь крупным натуралистом, конечно,

лишь при условии непризнания неизбежности в науке количественного подхода к природе, ибо все успехи математической картины мира, созданной на положениях Ньютона, неразрывно связаны с упрощением природы. Гёте признавал такое упрощение в природе ее искажением.

Как это ни странно для натуралиста, такое ошибочное допущение, в общем, не исказило работу Гёте, но оно, очевидно, резко отразилось в тех его работах, в которых в его время качественные искания могли, а следовательно, должны были быть выражены количественно. Я здесь употребляю понятие количество не в философском его смысле, в каком в некоторых построениях философии говорится о переходе качества в количество, с чем в естествознании мы не встречаемся. Качественный подход в науке имеется в конце концов только там, где мы не можем к природному явлению или телу научно подойти количественно.

40. В своей работе Гёте продолжал традиции описательного естествознания, естественных наук в собственном смысле слова.

В эпоху создания новой науки и новой философии в XV-XVII столетиях совершенно разно отнеслись к этому процессу естествоиспытатели, с одной стороны, физики и математики — с dpscni.

Борьба новой науки со старой вылилась в борьбу против Аристотеля, против схоластической философии, олицетворением которой он исторически оказался. Но одновременно впервые стали известны через гуманистов естественноисторические сочинения Аристотеля, в средние века в Западной Европе неизвестные. Можно в первом приближении выразить происшедшее разделение сил так: философы, создатели нового, и те ученые-новаторы, которые связаны с математиками, но резко расходились с аристотелевской физикой, оказались в ряду противников Аристотеля. Между тем натуралисты, врачи главным образом, которые в это время создавали новое описательное естествознание, закладывали основание новой ботаники, зоологии, минералогии, были, в общем, сторонниками Аристотеля. Таковы были Уоттон, Цезальпино, Геснер, братья Богены, Альдрованди, Агрикола (Бауэр) и другие [57].

В кадры науки нового времени точные знания XVII в., результаты работы этих ученых вошли позже, в XVIII столетии, когда спор был кончен, когда пышно расцвела новая точная наука, основанная на числе и геометрии, и новая философия, далекая от Аристотеля. Линней дал в руки описательного естествознания мощные орудия исследования своей «Системой природы», быстро охватившей широчайшие круги ученых всего мира. Эта его работа была подготовлена несколькими поколениями. Для них число не имело того значения, какое оно имело для наук физических и математических.

В этих новых науках — в минералогии, в зоологии, в ботанике, в геогнозии — качество имело подавляющее значение по сравнению с количеством, и большинство явлений никак не могло быть количественно выражено. Математика проявлялась в морфологических вопросах в своей геометрической основе.

В сторону морфологии и была направлена главным образом естественнонаучная точная мысль и работа Гёте.

В то же время и в новой философии XIX в., сложившейся в эпоху Гёте, числовой подход к объяснению явлений природы не играл той роли, какую он имел в науках чисто математического характера, науках физико-химических в частности.

Кант всецело принял миропредставление Ньютона, картину мира им созданную. Он пытался с некоторым успехом логически развить ее далее[58]. Для него число, количественный охват познаваемого научно имел не меньшее, может быть, большее значение, чем для философов нового времени, его предшественников — философии Спинозы, Декарта, Лейбница. Ибо он основывался на научных открытиях Ньютона, заменивших натурфилософские представления философов XVII в.

Но за Кантом — в этом смысле — последовала только часть научной философской мысли эпохи Гёте. Гегель и Шеллинг, особенно Шеллинг, ограничили значение количественной картины природы, которую строила наука на почве представлений и открытий Ньютона. Они расширили базу, философски изучаемую, далеко за пределы естественной философии Ньютона и развившейся на ней экспериментальной науки. Оставляя даже в стороне мистиков, философы послекантовского периода в Германии, натурфилософы, в частности эпохи Гёте, считались с достижениями Ньютона так же мало, как и Гёте, их не признавали и не стремились перенести их в mnb{e области естествознания, в это время слагавшиеся.

41. Непринятие значения числа в строении природы, ее количественного изучения является характерной чертой миропредставления Гёте.

Гёте допускал вследствие этого и был спокоен, если получаемая качественная картина, в общих чертах совпадающая с действительностью, прямо противоречила ньютоновской картине мира. Он принципиально не признавал реального существования явлений, которые вскрываются только в сложных приборах, построенных человеком. Так, он не признавал реального значения за фрауенгоферовыми линиями солнечного спектра и, отрицая реальное существование спектра вообще, не считался с количественным анализом его Ньютоном. Он явно и резко не признавал всемирного тяготения в той форме, в какой оно вошло в сознание натуралиста XIX в. Так, занимаясь последние годы метеорологией, Гёте допускал, что в барометрических колебаниях проявляются пульсации земной силы тяжести — ее меньшие и большие интенсивности.

Числовые данные получают путем разложения природных проблем на более простые; их получают путем анализа природных явлений.

Гёте же мыслил синтетически. Он считал, что нельзя разделить природные явления на независимые друг от друга части, без вреда для получаемого вывода. Надо брать природу, как целое.

Его опыты были точные, почти всегда качественные: число в них скрывалось за геометрической общей картиной и им никогда не выявлялось. Конечно, при таком общем подходе к явлениям природы Гёте пользовался числом в химических опытах, которые делал, пользуясь помощью химиков, в том числе таких крупных, как Деберейнер (1780-1849), или в кристаллографических измерениях, которые делал Соре[59], в числах барометра и термометра, которые он сам наблюдал. Но для него были важны не они, а общие, вскрывшиеся при этом правильности.

42. На фоне этого основного и коренного противоречия научной работы Гёте с наукой его времени, с непризнанием им числа и необходимости самого тщательного количественного определения всех данных, с непризнанием ньютоновской картины мира в ее количественном выражении, с непризнанием всемирного тяготения как научной истины (о чем Гёте, сколько я знаю, нигде не говорил прямо), шла научная работа Гёте-естествоиспытателя.

С Ньютоном Гёте не сталкивался на почве всемирного тяготения, так как астрономией Гёте никогда не занимался, хотя наблюдал астрономические явления; Гёте с ним столкнулся на почве оптики.

Здесь он был явно неправ и, благодаря этому и непризнанию многолетней упорной работы Гёте в этой области, — он всю жизнь чувствовал к Ньютону почти личную нелюбовь[60]. Он не мог относиться к нему беспристрастно, и это сказалось в его историческом очерке учения о цветности. Надо иметь это в виду при чтении его.

43. Надо вносить поправки, ставить в историческую перспективу и другие работы Гёте. Так, надо иметь в виду, что учения о клетке с ее значением в морфологии организмов в эпоху Гёте еще не было. Оно создавалось при жизни Гёте, но вошло в науку в первые 10-15 лет после его смерти. Гёте лично сталкивался с чехом Пуркине, который hcp`k видную роль в создании этого понятия, что сделал окончательно Т. Шванн (1810-1882) в 1842 г.

В эпоху Гёте не существовало органической химии. Значение химии в жизни растений Гёте ясно чувствовал, но он говорил о «соках» и т.п. Опять-таки в ближайшие 10-15 лет после его смерти окончательно сложился основной остов органической химии, сразу изменивший всю картину явлений, так трудно выражаемую для Гёте. Значение химического изучения он чувствовал, как и передовые ученые его времени. Еще при жизни Гёте в работах Берцелиуса, с которым он лично общался, органическая химия получила свое цельное выражение, но исследователи живых организмов, каким был Гёте, этим еще не пользовались.

Микроскоп вошел в науку, создал новые отрасли знания к концу жизни Гёте, а расцвел в своем значении несколько лет спустя после его смерти. В 1830-1840 гг., с одной стороны, Эренберг возобновил забытые указания Левенгука о всюдности невидимого простым глазом мира организмов. С другой стороны — микроскоп охватил ткани животных и растений, и выявились клеточное строение одних организмов и одноклеточный мир других. Хотя Гёте пользовался микроскопом, но в общем он создавал свое представление о природе вне его влияния. Возможно, что здесь было другое обстоятельство, с которым считался Гёте. Не сказалось ли здесь странное отношение Гёте к глазу и к изучению природы через инструменты? Сильно близорукий Гёте никогда не носил очков. Каковым ему казались звездное небо, Луна и Солнце? Как он видел световые тени? Боялся ли он потерять те оттенки цвета тени, которые дает близорукий глаз без очков? Он смотрел в телескоп и наблюдал в микроскоп, но это являлось противоречием для его охвата природы как целого через глаз непосредственно. Он чувствовал природу через глаз и не хотел ставить между ней и глазом сложных машин: он чувствовал глазом непосредственно единую и неделимую природу как целое [61].

44. Опыт впервые стал в эпоху Гёте проникать в изучение живой

природы все интенсивнее с ходом времени после первого расцвета его в работах великих английских, французских и итальянских натуралистов XVII столетия.

Гёте в этой области являлся одним из новаторов, он был близок с А. Гумбольдтом, который тогда вновь вернулся к работам своей молодости конца XVIII в., к физиологическим работам. Но Гумбольдт вернулся к этим работам на фоне и с методами новой физики и новой химии — к количественно охватываемой природе. В своем «Космосе» и в своих «Картинах природы» он дал блестящий синтез числа и красоты, который был чужд концепциям Гёте. Гёте не пошел по этому пути, как отверг и микроскопические наблюдения, которые привели в конце концов к величайшим биологическим открытиям, уже начавшимся в его время.

Без микроскопа и без опоры на измерение и на числа теряла свою ясность морфологическая концепция Гёте в ботанике и в зоологии. По своей сути его идеи требовали микроскопического или количественного выражения. Они не могли удержаться и сохранить свое лицо в массе точного числового или микроскопического наблюдения, которое в последние годы жизни Гёте и вскоре после его смерти в корне изменили морфологические представления.

Но конкретное содержание этой научной работы конца жизни Гёте не охватывало всего понимания его морфологических воззрений. Само qknbn «морфология» введено в науку Гёте. Он понимал его шире, чем современники, не только как проявление видимой формы, но и как одновременное непрерывно меняющееся внутренне динамическое содержание (хотя бы в форме химического равновесия). Поэтому они вновь вызвали интерес морфологов только в XX в., когда научная мысль могла дать этим динамическим равновесиям приспособляемости форм и функций организма — выражение в числе и мере, в физических равновесиях, столь чуждых Гёте. Признание значения внутренних процессов, невидимых простому глазу и даже невидимых в микроскоп, в морфологических явлениях сближают новые искания биологии с морфологическими представлениями Гёте. Но эти новые представления целиком охвачены числом и мерой, — они по существу иные, чем думал Гёте. И все же они по существу ближе к идеям Гёте, чем к господствующим научным представлениям его времени.

45. В геологии, как мы видели ( 24), Гёте-нептунист отрицал значение внутренних сил планеты для процессов, наблюдаемых в геоморфологии и в биосфере вообще, придавая основное значение воде, а вулканическим процессам искал объяснение в химических явлениях. По существу и здесь наука нашего времени ближе к Гёте, чем господствующие представления его времени и даже всего XIX в. Если мы включим явления радиоактивности, неизвестные Гёте, то представления нашего времени о геологических процессах Земли будут ближе к представлениям Гёте, чем к победившим в его эпоху воззрениям геологов-плутонистов. Ибо и вулканические явления, и процессы горообразовательные оказываются проявлениями земной коры, а не внутренности планеты. Жизнь, как и думал Гёте, играет в этих процессах огромную роль.

46. Если мы сейчас попробуем подвести итог научных исканий и работ Гёте как натуралиста, не в масштабе его времени, а по отношению к нашему времени, мы должны будем признать, что они имеют для нашего времени реальный интерес и указывают на явления, упущенные наукой его времени, разрешение которых есть дело ближайшего будущего. Мы подходим сейчас к ним с иных сторон и в другой обстановке, чем подходил Гёте, подходим, не выбрасывая из своего кругозора и своих рук могучего рычага количественного, числового научного знания.

Уже ученые конца XIX — начала XX в., как я это выше указывал, были ближе к Гёте, чем его современники. В начале нашего века Т.Мерц в своей истории научной мысли в Западной Европе в XIX в. указал, что Гёте провидел многие идеи XIX столетия и до конца его сохранял свое значение. Он выдвинул при этом [мысль], что Гёте являлся ярким представителем синтетического взгляда на природу ­изучения явлений или естественных тел как целого[62]. Эта сторона научного подхода Гёте становится еще более близкой нам, натуралистам XX столетия.

Гёте в своей работе и в своем научном мышлении не только не принимал ньютоновского миропредставления со всеми его последствиями и вследствие этого отстал от своего времени, но в то же самое время он был натуралистом, работавшим синтезом, а не анализом. Из его современников Ламарк (1744-1829), Жоффруа Сент­Илер (1772-1844) и ряд других крупных ученых являлись людьми того же умственного склада. О. Декандоль (1778-1841), с которым сталкивался в работе Гёте, и Кювье (1769-1832), наложивший печать на всю мировую научную мысль, были людьми резко иного типа. Отличие Гёте от Ламарка и Жоффруа Сент-Илера состояло в том, что Гёте не был натурфилософом, которыми были в значительной степени эти французские ученые и мыслители, особенно Ламарк.

Гёте всегда был натуралистом-эмпириком, исходившим из опыта, научного наблюдения и к ним непрерывно возвращавшегося. Может быть даже этим объясняется неясность его идеологического подхода к изучению природы. Его подход был всегда прежде всего действием, а не размышлением или мечтанием.

Гёте — синтетик, а не аналитик, великий художник, чрезвычайно ярко чувствовал единство — целое природы, т.е. биосферы, как в ее целом, так и в отдельных ее проявлениях. Это ярко сказывалось в течение всей его долголетней жизни. Очень характерно для Гёте, что его целое не было механически прочным, неподвижным, как мог проявляться современникам мир всемирного тяготения. Это было вечно изменчивое, вечно подвижное, в частностях неустойчивое равновесие, не механизм, а организованность.

47. Вдумываясь в нашей, резко иной научной обстановке, чем та, в которой работал Гёте, может быть для его понимания полезно прочесть запись Эккермана о его разговоре с Гёте, которую он сделал 113 лет тому назад — 20 февраля 1831 г.: «Человеку свойственно, — сказал Гёте, — рассматривать себя, как цель творения, а все прочие вещи лишь в отношении к самому себе и лишь постольку, поскольку они ему полезны или вредны… Если таковы мысли человека вообще, то таковы они и в каждом частном случае; он, не обинуясь переносит этот обычный взгляд и в жизнь, и в науку, и, рассматривая отдельные части органического существа, тотчас же ставит вопрос об их назначении и пользе… До поры до времени этим можно пробавляться даже в науке; однако очень скоро наталкиваешься на явления, для понимания которых такой примитивный взгляд недостаточен, и при отсутствии более высокой точки зрения запутываешься в противоречиях»[63]. На частном примере рогов быка Гёте это развивает. Это теологическое толкование природы в науке отошло в прошлое, но в эпоху Гёте оно было живо и сильно характеризовало первую половину XIX столетия, длилось даже вплоть до победы дарвинизма. По существу оно лежало в основе работы Ньютона, давшего ему более глубокое обоснование в своей естественной философии. Ньютон, глубоко верующий теист, считал, что в своем математическом анализе природы он выявил атрибуты Божества, его план. Пантеист-Гёте, рассматривавший природу, как единое целое, не принимал вне ее и от нее независимость провидения. «Примитивный» взгляд на природу был ему глубоко чужд. Бык имеет рога, чтобы защищаться, согласно теологической точке зрения. «Совершенно иное будет, если я скажу, что бык защищается рогами, потому что они у него есть. Вопрос о назначении, вопрос зачем совершенно не научен. Но значительно дальше продвигает нас вопрос как. Если я ставлю вопрос: как растут рога у быка, то это приводит меня к рассмотрению его организации, и я вместе с тем узнаю, почему у льва нет и не может быть рогов» [64].

Гёте в этом рассуждении оставил в стороне тот вопрос, который ставит натуралист, стоящий на точке зрения ньютонианского миропредставления, совершенно в действительности чуждый ­теистической для Ньютона — основе его научного мышления: не вопрос зачем (теологический взгляд, основанный на провидении, на промысле Божьем), не вопрос как (изучение природы, как целого), а вопрос почему (причинного объяснения явления, физика, разложение природы на более простые явления, выделяя мысленно их из природы и изучая отдельно от целого). Для Гёте эта последняя точка зрения в научной работе являлась недопустимой. «В черепе человека есть две пустые o`gsuh. Вопрос зачем не сдвинул бы меня здесь с места, тогда как вопрос как учит меня видеть в этих пазухах остатки животного черепа; у животных при более низкой организации они имели более сильное развитие, но и у человека, несмотря на высоту его организации, еще не совсем исчезли» [65]

Так как Гёте оставляет вопрос почему в стороне, то для него исчезает следствие генетического происхождения этих пазух от животных предков человека. Этот вывод для Гёте не представлялся логически обязательным. Но в природе, как целом, он эмпирически видит проявление закономерности, которая проявляется в морфологической структуре, единой для всего живого. Гёте не шел дальше, так как он, как натуралист, в данном случае дальше идти в свое время не мог. Никаким объяснением реальности он не занимался, он, как ученый, давал только точное описание: как. Для образованных людей XIX и XX вв., всецело проникнутых числовым выражением причинного объяснения природы, такое успокоение мысли Гёте казалось не только недостаточным, но и непонятным. Пытались видеть в нем глубокий, не выраженный словами философский смысл, ­чуть ли не возвращение к идеям Платона.

Мне кажется, мы видим здесь проявление строго эмпирической мысли натуралиста, не выходящего за пределы описания явлений. Гёте описывал закономерность окружающего, природы, которая выражается в установленном им единстве всего, в данном случае живого, которое выясняется в таких частных, казалось, фактах, как рога быка или пустые пазухи человеческого черепа.

48. Для нас, людей первой половины XX столетия, через сто лет после смерти Гёте, этот характер научной работы и естественно­исторических обобщений научного эмпиризма Гёте представляет особый интерес и делает старомодно выраженную мысль Гёте, если мы переведем ее на наш язык, живой и близкой.

Беря частный случай — явления жизни, которые особенно интересовали Гёте, мы знаем, что, во-первых, жизнь неразрывна от окружающей среды, и что эта окружающая жизнь среда не есть от нее независимая, бесформенная, ей чуждая среда космическая, как это в середине XIX в. думал Клод Бернар (1813-1878), а в начале XX в. К.А. Тимирязев. Жизнь космической среде чужда, но она неразрывно связана с определенным строением земной оболочки — с чем-то целым и ограниченным — с биосферой, генетически с жизнью связанной и ею в значительной степени создаваемой. Природа Гёте есть только биосфера, имеющая определенное строение, и он был прав, когда стремился, рассматривая любое природное явление, искать проявления целого — природы — строения биосферы — в бесчисленных частных ее проявлениях. В эпоху Гёте такое понимание природных явлений было исключением.

В действительности со времени Гёте создался огромный новый научный язык, который делает чрезвычайно трудным просто и без толкования читать его писания. Все же в них часто можно найти, даже сейчас, новое.

Особенно два фактора, которые за последние сто лет совершенно изменили наше понимание земной природы и которые или не сознавал, или не принимал Гёте, делают чтение его естественноисторических произведений без комментариев трудными. Это, во-первых, числовой и причинный охват понятия природы, в данном случае таковое выражение биосферы, и, во-вторых, учет времени существования природы. В }onus Гёте подавляющее количество натуралистов учитывали ее тысячами лет, может быть некоторые думали, но не высказывали этого, об извечности мира. Время не входило в мышление натуралистов. Сейчас мы живем на переломе. Мы измеряем время в земной природе миллиардами лет и ищем их проявления в окружающей нас природе на каждом шагу. А с другой стороны, мы не отделяем времени от пространства, т.е. от реальности, от целого, — которое есть для нас время — пространство, а не пространство и время, и мы не видим для нее в науке ни начала, ни конца.

В этом отношении Гёте, как я указывал, принадлежал, благодаря своему пантеизму, к нашему времени, а не к своему.

Как «целое» — синтетически — он охватывал не только земную «природу», т.е. биосферу, но и каждый организм и всю их совокупность — «живую природу». Синтетическое изучение объектов природы — ее естественных тел и ее самой, как «целого» — неизбежно вскрывает черты строения, упускаемые при аналитическом подходе к ним и дает новое. Этот синтетический подход характерен для нашего времени в научных и философских исканиях. Он ярко проявляется в том, что в наше время грани между науками стираются; мы научно работаем по проблемам, не считаясь с научными рамками. Гёте был натуралист прошлого, на этот путь вступивший раньше времени. Он уже по одному этому представляет для нас живой интерес современности. Новое философское творчество идет по тому же пути.

Я не говорю об абстрактных научно-философских построениях физиков и математиков — хотя по существу и здесь видны черты того же явления. Но новые философские реалистические направления XX в. приводят к тому же самому — например, философия организма Уайтхеда или холизм Смэтса.

Гёте не был философом, но эти новые философские искания ближе к его пониманию окружающего, чем философские системы его времени и XIX столетия. Этот факт нельзя не отметить для правильной оценки его положения в истории мысли.

Еще два явления надо подчеркнуть. Во-первых, то, что Гёте всю свою жизнь менялся и все время находился, как духовная личность, в росте и в созидании (in’s Werden). Он не остановился в этом процессе до последних дней жизни. Нить оборвалась внезапно[66]. Во­вторых, в течение всей своей жизни в своем in’ s Werden, будучи глубоко мыслящим и ищущим натуралистом, он в процессе своего становления никогда не сходил с пути реальности на путь мистики или рационализма — на путь «философии».

Это был мудрец, а не философ, мудрец-естествоиспытатель.

Очень возможно, как тонко отметил англо-американский философ Д. Сантаяна, «он был слишком мудр, чтобы быть философом в обычном смысле (in technical sense)» [67].

1938-[1944]

——————————————————————­—————

Судя по библиографическим заметкам, дневниковым записям и письмам, интерес к творчеству Гёте, в том числе к его eqreqrbemmnhqrnphweqjhl трудам, возник у В.И. Вернадского очень рано, практически на первых же порах его занятий историей научного знания. Однако вплотную к теме «Гёте-натуралист» он приступил в начале 30-х гг. Непосредственным поводом к этому послужило предложение старинного друга Вернадского, историка И.М. Гревса принять участие в подготовке к изданию собрания сочинений великого немецкого поэта и ученого. В архиве Вернадского есть указание на то, что еще весной 1930 г. он заключил договор с Литературно­художественным отделом Государственного издательства о редактировании естественноисторических произведений Гёте (Архив РАН, ф. 518, оп. 2, ед. хр. 48, л. 130). Много лет спустя, в 1941 г., В.И. Вернадский отметил, что изучение жизни и творчества Гёте начал именно в 1930 г. Эта работа, которая, по признанию ученого, потребовала от него большого труда, но очень многое дала, продолжалась вплоть до конца 1944 г.

Систематически заниматься исследованием научного наследия Гёте он не мог: очень многое отвлекало и над очень многим приходилось работать практически одновременно. Тем не менее, тема «Гёте-натуралист» всегда оставалась в поле его зрения. Осенью 1935 г. в письме к А.Е. Ферсману он упомянул о разработке наследия Гёте как одном из своих «неисполненных долгов». В 1936 г. Госиздат, по­видимому, возобновил договор с Вернадским. Помимо редактирования естественнонаучных произведений Гёте, он должен был написать вступительную статью о нем. Работа шла интенсивно. Во всяком случае, в начале июля того же года он сообщил Б.А. Личкову, что «вчерне закончил статью о Гёте» (Переписка В.И.Вернадского с Б.Л. Личковым. 1918-1939, М. 1979, с. 179). В течение осени 1936 ­лета 1938 г. он несколько раз дорабатывал и отделывал ее, а в октябре 1938 г. рукопись под названием «Мысли и замечания о Гёте как натуралисте» была сдана в печать (Архив РАН, ф.518, оп.2, ед.хр. 48, л.170). Однако работа над ней не кончилась — ученый продолжал дополнять, переделывать и расширять ее. Об этом свидетельствуют, в частности, ссылки на работы, которые вышли в свет позже, в первой половине 40-х гг. В сентябре 1944 г. он отметил в дневнике, что «начал приготовлять для печати» статью, предназначенную для МОИП, — «Гёте как натуралист» (Архив РАН, ф. 518, оп. 2, ед.хр. 23, л. 68). Статья была опубликована уже после смерти автора, в 1946 г. (Бюллетень Московского общества испытателей природы. Новая серия. Отдел геологический. 1946, т. ХХI ). При издании в авторский текст были внесены редакционные изменения и сделаны некоторые купюры. В 1981 г. она была напечатана вновь в книге: В.И. Вернадский. «Избранные труды по истории науки» (М. с.242-289). Редакция сочла необходимым сохранить название 1938 г. — «Мысли и замечания о Гёте как натуралисте», а в основу издания положила подлинник, хранящийся в Архиве РАН (ф. 518, оп. 1, ед. хр. 201). В 1988 г. статья была без изменений перепечатана в книге: В.И.Вернадский. «Труды по всеобщей истории науки», изданной к 125-летию со дня рождения ученого. (М. с. 224-265). В настоящем издании она воспроизводится по книге «Избранные труды по истории науки», вышедшей в 1981 г.

В тексте подлинника за этой фразой следуют взятые в скобки, очевидно, при редактировании, слова: «А эти данные и эти стремления были по силе и непрерывности исключительны».

Самое обширное сочинение В.Гёте «К учению о цвете» вышло в свет в 1810 г. Оно состояло из двух томов и включало альбом таблиц. Историческая часть этого фундаментального труда — «Материалы к истории учения о цвете» — занимала почти весь второй том. Она содержала богатый и разнообразный материал, тексты редких и малодоступных сочинений старинных авторов, и до сих пор opedqr`bker немалый интерес для специалистов.

Речь идет о французском офицере Гийоме Боплане (ок. 1600-1673), руководившем в 1630-1648 гг. строительством военных укреплений на юге Украины. Вернувшись во Францию, он издал книгу «Описание Украины» (1650), которая содержала сведения о географии и этнографии Украины, Польши и Крыма, о населении и политической жизни этих областей (см.: Г.Боплан. Описание Украины. — В сборнике: Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси. Вып. 2, Киев, 1896 г.).

Имеются в виду члены литературно-философского Кружка или Общества (как оно иногда именовалось) любомудров, объединявшего в начале 1820 гг. молодых московских интеллектуалов. Среди них были В.Ф. Одоевский, Д.В. Веневитинов, И.В. Киреевский, А.И. Кошелев, Н.М. Рожалин и некоторые другие. «Любомудры» изучали и обсуждали сочинения Б. Спинозы, И. Канта, И. Фихте, Ф. Шеллинга, Л. Окена и других европейских философов, бывших «властителями дум» того времени, проявляли значительный интерес к естественнонаучным знаниям, а некоторые, например Одоевский и Киреевский, имели свои домашние лаборатории и ставили «натуральные опыты». После разгрома восстания декабристов любомудры решили распустить Общество. В.Ф. Одоевский — председатель, в доме которого они обычно собирались, счел необходимым сжечь устав Общества и протоколы его собраний.

 

 

Сноски.

[1] Гёте умер в 1832 г. при полном непонимании его большинством немецкого народа. Столетний юбилей со дня его рождения (1849) прошел для немецкой культуры незамеченным. В это время Шиллер считался величайшим немецким писателем. Лишь в 50-летие смерти Гёте (1882), а еще больше в следующие юбилейные годы — 1899-1932, — укрепилось для немцев понимание его мирового значения.(См.: Ф.Шиллер — В кн.: Литературное наследство, вып. 4-6. М., 1932, с. 776 и сл.).

[2] Художественное творчество создает красоту — субъективную в своей основе (но только до известной степени), научное — всем обязательную истину. Как правильно отметил Лихтенберже, «это различие стирается или во всяком случае удивительным образом уменьшается у Гёте». H.Lichtenberger. La sagesse de Goethe. P[aris], 1933, p.33,80; M.Semper. Die Geologischen Studien Goethes. L[eipzig], 1914, S. 342.
[3] См.: Разговор Гёте с Соре 17.11.1832, за месяц (34 дня) до смерти. F.Soret. Zehn Jahre bei Goethe. L[eipzig], 1929, S. 628-633.

[4] Аналогичные, но не столь личные высказывания записаны в 1824-1825 гг., за семь лет до смерти Гёте, Эккерманом и веймарским канцлером Ф. фон Мюллером. I.Eckerman. Gesprche mit Goethe [in den letzten Jahren seines Lebens]. L[eipzig], 1925. S. 107; Разговор с Ф. фон Мюллером 8.III.1824 (Goethes Unterhaltungen mit E.Kanzler F. v. Mller, 2 Ausg., 1898, S. 139).

[5] Все это доступно нам благодаря пиетету его внуков, сохранивших все от него оставшееся (В.В. и В.М. фон Гёте, умершие в 1883-1885 гг.), и великой герцогини Веймарской Софии, организовавшей научное издание всех сочинений Гёте (так называемое веймарское издание), куда вошли и все его наброски, переписка, дневники. В нем принимали участие видные специалисты [J. Walther].

[6] Такое значение истории знаний ясно сознавал и сам Гёте. Для Гёте история знаний есть большая фуга, в которой «глас народов» входит, один сменяя другого (H.Lichtenberger. La sagesse de Goethe, p. 121).

[7] Гёте начал заниматься естествознанием в ранней юности, как это видно из его «Wahrheit und Dichtung» [«Поэзия и правда»]. Сам он в письме к графу Е.Ф. Канкрину, благодаря его за присланные минералы, писал 16 июля 1830 г.: «Уже 60 лет, как преданный естествознанию и особенно геологии и минералогии, я собираю все, что значительно» (W. Goethes Werke (Weim[eir] Ausgabe), Bd.IV, S.47, Bd.II, S.185-187). Гёте тогда был 21 год, может быть он начал в это время собирать свой минералогический кабинет. Любопытно указание от 1826 г. о том, что Гёте сказал Тургеневу (по записям его дневника) о естественных науках. «Они нашли меня, не я набрел на них» (см.: С.Дурылин — в кн.: Литературное наследство, вып. 4-6. М., 1932, с.296). Работы Гёте по оптике начались в 1786 г. и непрерывно продолжались до его смерти в 1832 г. (M.Loiseau. Mem[oires] Acad[emie] des Sciences de Toulouse, 1930, p. 313). Интерес к химии, отчасти к алхимии, но и к химическому опыту он проявлял в 1769 г. (A.Bielshowsky. Goethe [sein Leben u. seine Werke]. M[nchen]. 1928, Bd. I. S. 91-92).

[8] H. Lichtenberger. La sagesse de Goethe, p. 80.

[9] Об эмпирическом обобщении см.: В.И.Вернадский Биосфера. Л., 1926, с. 19 и сл.; [он же. Избр. соч. М., 1964, т. 5.]

[10] Основы этого понятия были мной указаны в моих лекциях в Московском университете в начале нашего столетия (В.И.Вернадский. О научном мировоззрении. Очерки и речи, Пг., 1922, вып. 2; [см. также: настоящее издание, с.11-67].

[11] О биосфере см.: В.И.Вернадский. Биосфера [Л. 1926]; он же. Биогеохимические очерки. 1922-1931 гг. М.-Л., 1940 и др.

[12] Гёте одно время составил план поэмы о природе в духе Лукреция; об этом см.: Д.Г.Льюис. Жизнь И. Вольфганга Гёте. СПб., 1867, ч.II. с.235.

[13]A.Wallace. The Malay Archipelago. London, 1893. Есть ряд русских переводов, к сожалению, очень старых.

[14] Рано умерший ботаник В.М. Арнольди (1871-1924) напечатал в 1916 г. прекрасную книжку «По островам Малайского архипелага» (М., 1923) о своем путешествии через 60 лет в те же места, где был в 1856 г. Уоллес. Это исторический документ первостепенного значения. В промежутке там же и будто по тому же маршруту был другой значительный и интересный ученый, зоолог В.Н. Давыдов.

[15] Одной из очередных задач у нас — издание материалов для истории биосферы в прошлом нашей страны, описаний ее природы начиная с ХVIII столетия, а где возможно, и раньше. (Боплан в ХVII в. для Украины, например. Умер в 1673 г.) (3). К сожалению, эта область огромного значения совершенно упущена нашим издательством. Необходимо заставить его пополнить этот вопиющий пробел, столь важный для подрастающих поколений.

[16] О Гёте и Леонардо да Винчи см. А.Г.Столетов. Общ[едоступные лекции] и речи. М., 1897, с. 237.

[17] О связи Гёте с Россией см. литературу и данные в работах С.Дурылина (в кн.: Литературное наследство, вып.4-6. М., 1932, с.83-504; В.Жирмунский. Гёте в русской литературе. Л., 1937.

[18] К сожалению, крупная фигура К.Ф. Рулье, одного из замечательных русских ученых, до сих пор не оценена в своем значении. Его рукописи не пересмотрены, а печатные издания искажены цензурой. Большая и добросовестная работа А.П. Богданова («К.Ф.Рулье и его предшественники на кафедре зоологии в Императорском Московском Университете». М., 1885) не может считаться исчерпывающей, так как ему тоже приходилось считаться с цензурой и он не использовал весь печатный, доступный в его время материал, не говоря уже о рукописном. Необходимо научно обработать архивы К.Ф.Рулье и А.П. Богданова, которые сохранились.

[19] Об обстоятельствах избрания Гёте в почетные члены Академии наук в Петербурге см. статью С.Дурылина в «Литературном наследстве» (М., 1932, вып.4-6, с.211 и сл.), а также статью Л.Б.Модзалевского в сб.: Гёте, 1832-1932 (Л., 1937, с. 93).

[20] Я.Борзенков. Чтения по сравнительной анатомии. М., 1884, с.85.

[21] В.О.Лихтенштадт В.Гёте. [Борьба за реалистическое мировоззрение. Искания и достижения в области изучения природы и теории познания.] Пг, 1920; о В.О.Лихтенштадте см.: И.И.Ионов В.О.Лихтенштадт. [Мазин]. Некролог. Пг., 1921.

[22] В.Жирмунский. Гёте в русской литературе. Л., 1937, с.161, 353, 581.

[23] Гёте выдержал при этом жестокую борьбу с рутиной профессоров, с традициями местного маленького университета мелких немецких княжеств. О своей борьбе он любил вспоминать в старости. См. записки Ф. Соре [F.Soret. Zehn Jahre bei Goethe. Leipzig, 1929, S.111, 401].

[24] Есть русский перевод книги: Д.Г.Льюис. Жизнь Гёте. СПб., 1867.

[25] Уже 16 сентября 1829 г. талантливый, рано умерший русский ученый (археолог) Н.М. Рожалин (1805-1834) писал из Германии: «В Германии воздвиглась сильная партия против философии вообще… Враги философии собрались под знаменем Гёте и клянутся этим одним именем. Он один во все проникнул, все узнал, все решил без философии». См.: Русский архив, 1909, № 8, с. 580. О Н.М.Рожалине см. статью С.Дурылина в «Литературном наследстве» (М., 1932, вып.4-6, с.421-477).

[26] Гёте с интересом одно время относился к натурфилософским концепциям Шеллинга, может быть даже их учитывал при своей геологической работе. (M.Semper. Die Geologischen Studien Goethes. Leipzig, 1914, S. 99). Но это было преходящее увлечение. В общем, он работал как точный натуралист и исключал умозрительные философские представления и выводы из геологии (там же, с. 248).

[27] J.T.Merz. History of European thought in the XIX century [Edinburgh], 1903, vol. II.

[28] Неприятие пантеистами и Гёте, в частности, личного бога особенно смущало современников, и круг близких Гёте людей пытался установить, чего нигде не видно в идеях Гёте, что он был пантеист, допускавший бога в природе, более высокого, чем природа. Об этом см.: A.Bielschowsky. Goethe [sein Leben und seine Werke], M[nchen], 1928, Bd.II, S. 445.

[29] «Я лично всегда старался сохранять свою свободу от философии; точка зрения здравого смысла и рассудка является также и моей точкой зрения». (См.: И.П.Эккерман. Разговоры с Гёте [в последние годы его жизни]. М.; Л., 1934, с.416).

[30] Несомненно, были натуралисты-пантеисты типа Гёте среди современников, но они гораздо больше прикрывались христианской личиной или были проникнуты христианством. Таков из его современников Эразм Дарвин, может быть Бонне (1720-1793). Об Э.Дарвине см.: Н.Холодковский. — Журнал Министерства народного просвещения, 1891, ХХХII, с. 1.

[31] Значительная часть этих денег шла от русского двора через вел. кн. Марию Павловну, дружившую с Гёте, жену великого герцога Веймарского. См.: статью С. Дурылина в «Литературном наследстве» (М., 1932, Вып. 4-6. С. 83, 133 и др.)

[32] И.П. Эккерман. Разговоры с Гёте, с. 425.

[33] F.Soret. Zehn Jahre bei Goethe. Leipzig, 1929. К сожалению, изданные не в французском подлиннике, а в немецком переводе.

[34] История русских минералогов-любителей ХVII-ХIХ вв. до сих пор не написана. Среди них были замечательные люди, были сановники и богачи, искатели камней — крестьяне, горные служащие и разночинцы. Ими открыты многие новые минералы, благодаря им сохранены драгоценные и важные тела природы, без них не могли бы составиться наши большие государственные коллекции. До революции я встретился на Урале с некоторыми такими любителями, знатоками-коллекционерами из крестьян. К сожалению, сейчас эта огромная и важная научная работа любителей почти замерла в нашей стране.

[35] К сожалению, коллекции Гёте и Йенского университета, коллекция Голицына и других не были просмотрены никем из знающих минералогию нашей страны. В ней могут оказаться уники и новые месторождения, в наших музеях не сохраненные. К сожалению, в мое посещение Веймара в 1936 г. она была, благодаря переделкам, недоступна. Об истории коллекции Гёте см.: M.Semper. Die Geologischen Studien Goethes. Leipzig, 1914, S. 381. Часть этих коллекций находится в коллекции Йенского университета, по-видимому, пожертвованная туда Гёте (M.Semper. Указ. соч.).

[36] См.: В.Л. Комаров В. Гёте (1832-1932). Л., 1932, с. 50. Дальнейшая судьба представителей этой семьи натуралистов интересна. Одна из последних Дитрихов работала в странах Нового Света как натуралист-коллекционер, в ХХ в.

[37]A.Bielschowsky. Goethe [sein Leben und seine Werke] M[nchen], 1928, Bd. I, S. 325.

[38] В значительной мере это связано с тем, что континентальная блокада Наполеона отрезала Англию от континента. Ляйель указывает, что Буэ и Л. фон Бух говорили ему, что они из-за этого упустили работы Геттона и Плейфера. См.: Ch. Lyell. Life, letters [and journals]. L[ondon], 1881, vol. II, p. 48.

[39] Вопрос шел в действительности не о внутренности планеты, а о земной коре, за пределы которой не мог тогда научно выходить геолог. Во времена Гёте космогонические представления, связанные с внутренностью планеты, играли ничтожную роль.

[40] О создавшемся при этом своеобразном положении см.: M.Semper. Die Geologischen Studien Goethes. S.172. Гёте имел свои тоже неверные рабочие гипотезы, как и Вернер. К концу жизни он, может быть в связи с этим, поняв отсталость, отошел от живого интереса к геологическим проблемам.

[41]M.Semper. Die Geologischen Studien Goethes. S.49; W.Goethe. Werke. Weim[ar] Ausg[abe] 46, W[eimar], 1825, S. 280.

[42]M. Semper. Die Geologischen Studien Goethes. s.208.

[43] Гёте был почетным членом Вернеровского геологического общества в Эдинбурге (1820), где жил и создавал свою теорию Земли Геттон. Но это Общество было основано в 1808 г. В. Джемсоном (1774-1854), учеником Вернера, тогда нептунистом. Позже Джемсон принял идеи Геттона. Гёте понимал значение английских геологов, но блокада отрезала его от них. Он стремился не упустить личного общения, как это видно из проекта не состоявшихся, но предполагавшихся посещений Веймара Мурчисоном, Конибером, Седжвиком и др. (1816-1829). (M.Semper. Die Geologischen Studien Goethes, S.214, 342).

[44] См. например, для вулкана Каммербюль около Егера (M.Semper. Die Geologischen Studien Goethes. S. 116, 121, 180). В книге Земпера дана наиболее ценная и новая оценка геологических работ Гёте. Оценка Земпером научной среды времени Гёте мне кажется неверной, недостаточно учтено все значение геологической работы в Германии. Попытки натурфилософской оценки едва ли могут считаться удачными. Но Земпер использовал архивные данные Гётевского архива в Веймаре и дал полный немецкий материал.

[45] M.Semper. Указ. соч., 1914, S. 218, 219, 235.

[46] Ср.: H.Ticker. — Die Naturwissenschaften. [Berlin], 1934, Bd.22, S. 81.

[47] J.T.Merz. Hist[ory] of Europ[ean] thought in the XIX [century. Edinburgh], 1903, vol. II, p. 482.

[48]E.Le Roy. L’exigence idealiste et le fait de l’evolution P[aris], 1927; В.И.Вернадский. Проблемы биогеохимии. М., 1938, вып. 2. Он же. Несколько слов о ноосфере. — Успехи современной биологии, 1944, № 2, с. 113.

[49] G.Vernadsky. Ancient Russia. N.Y., 1943, vol. I.

[50] См. интересный разговор Гёте с канцлером фон Мюллером от 17 декабря 1824 г. (W. Goethes Unterhaltungen mit Kanzler F. v. Mller. 2 Aufl. B[erlin], 1898, S. 165).

[51] И.П.Эккерман. Разговоры с Гёте [в последние годы его жизни], с. 713.

[52] Следы этого ясны в его сочинениях и письмах. Их еще более ярко отметили в своих записках его современники, в том числе и близкие ему люди, как Соре и Эккерман. См.: F.Soret. Zehn Jahre bei Goethe. L[eipzig], 1929, S. 58, 115.

[53] В разговоре с Эккерманом 26 мая 1827 г., говоря о разрозненности немецких ученых, Гёте сказал: «Каждый отделен от соседа расстоянием в 100 миль, так что личные связи и личный обмен могут иметь место лишь очень редко. А как это было бы ценно, я остро чувствую, когда такие люди, как А. фон Гумбольдт, бывают здесь проездом: как много дают они мне в области моих исследований и в приобретении необходимых мне знаний, в один день больше, чем я мог бы добиться в годы одиноких поисков» (И.П.Эккерман. Разговоры с Гёте [в последние годы его жизни], с. 713).

[54] Пуркине молодым опубликовал одну из своих работ в этой области, не упомянув в печатной своей работе роль Гёте, идею которого развивал. Это отразилось на их отношениях и особенно на отношении к нему Гёте. Я думаю, что Гёте считал его немцем.

[55] Эта работа А. Гумбольдта заслуживает внимание и сейчас. Она не была охвачена и не оценена до конца учеными XIX в. Многое в ней находящееся независимо вновь найдено в ХХ в. С другой стороны, многие главные выводы Гумбольдта раньше него были даны шведом Валенбергом (1780-1851), что Гумбольдт не оттенил.

[56] См.: А.Н.Крылов. Ньютон. Математические начала натуральной философии. — Собр. трудов. М.-Л., т.7, 1936, превосходный перевод с комментариями; С.И.Вавилов. Исаак Ньютон. [М.-Л., 1943], популярная прекрасная биография.

[57] Подобно тому значению, какое имело в естествознании издание забытых сочинений Аристотеля в XVI-XVII столетиях, для развития новой математики имело открытие и толкование вновь ставших известными в то же время работ и теорем древних греческих математиков — Архимеда, Аполлония и других. Гёте правильно высоко ставил работу Аристотеля как натуралиста: «Аристотель лучше видел природу, чем кто-либо из новейших ученых, но он слишком быстро составлял свои мнения» (1.X.1828). См. И.П.Эккерман. Разговоры с Гёте [в последние годы его жизни], с. 390.

[58] В.И.Вернадский. — Вопросы философии и психологии. М., 1905, № 75, с. 22, [см. также: настоящее издание, с.68-99]. Гёте знал эти работы Канта. См.: W.Gorthe. Wilhelms Meisters Wanderjahren. Buch III,Кар. XVIII. Aus Makrien Archiv (Werke. Bd. VIII, S. 401); cp.: M.Semper. Die Geologischen Studien Goethes. L[eipzig], 1914, S. 157.

[59] Любопытно с этой точки зрения то определение значения кристаллографии, которое дает Гёте (1821) в афоризмах, которые он приложил к «Годам странствования В.Мейстера». Между прочим, он здесь пишет: «Она дает ему некоторое ограниченное удовлетворение и является в своих частностях столь разнообразной, что может быть названа неиссякаемой, благодаря чему она прочно и надолго захватывает и выдающихся людей» (W.Goethe. W.Meisters Wanderjahren. Buch III, Кар. XVIII. Aus Makarien Archiv (Werke. Bd. VIII, S. 403).

[60] В записях Соре (1828) после одной из энергичных диатриб Гёте против Ньютона («Этот Ньютон, которым восхищается весь мир»… и т.д.) Соре отмечает: «В то время как его слова неистощимо выбрасывались (unerschцpflich Hervor) с силой выражения, которого я не мог выразить, его глаза горели (funkelten) необычайным огнем, радость победы светилась в них, а на его губах играла ироническая усмешка и его прекрасная голова была еще более импозантна, чем всегда» (F. Soret.Zehn Jahre bei Goethe. L[eipzig], 1929).

[61] Любопытен его афоризм (1821): «Микроскоп и телескопы собственно спутывают человеческий здравый смысл» (W.Gorthe. W.Meisters Wanderjahren. Buch II, Кар. XII., S. 246).

[62] J.T.Merz. A Hist[ory] of Europ[ean] thought in the XIX [century. Edinburgh], 1912, vol. III, p. 191, 612.

[63] И.П.Эккерман. Разговоры с Гёте [в последние годы его жизни], с. 558-559.

[64]. И.П.Эккерман. Разговоры с Гёте [в последние годы его жизни], с. 558-559

[65] Там же.

[66] J.Walther. — В кн.: Goethe als Lehrer und Erforscher d. Natur. L., 1930, S. 301.

[67] Three philosophical poets. Cambri[dge], 1910, p. 139.